Девочка в красном
Шрифт:
Формулировку Иван Петрович сочинял сам и чрезвычайно был ею доволен – действовала безотказно.
– Если вы подписываете, Галина Васильевна, я начинаю работать.
Гаврилина несколько раз перечитала бумагу с крепко поджатыми губами. Иван Петрович видел, что смысл обязательства дошел до нее сразу, и держит она листок перед глазами, потому что какая-то мысль ей мешает сразу же согласиться.
– Прям на все вопросы… а вдруг вы будете спрашивать, сколько мужиков у меня было?
– На все вопросы, – мягко и непреклонно ответил Шмыга. – Иначе мне здесь нечего делать.
Он
– И сколько это будет мне стоить? – спросила она.
«Может быть – ничего, может – всей жизни», – холодно подумал детектив, вспомнив Бурцеву. Всякий раз, когда брался за дело, он никогда не знал, чем оно может обернуться. Безобидные на первый взгляд проступки его клиента могли означать, что он делает последние шаги по эшафоту, и вот-вот его голову пригнут к окровавленной плахе; а страшные, изъедающие душу и тело болезни и несчастья – оказаться ничем иным, как последними ударами бури, за которыми по его жизни распространится тихое солнечное сияние. И кем станет сам клиент – подсудимым, или незаметно пройдет по делу случайным свидетелем… Божий суд вершится над каждым из нас ежедневно, и не всякий раз удается заглянуть в последний лист приговора.
– Сто рублей в день. Накладные расходы за ваш счет. Думаю, дней за десять мы управимся. А поскольку Сергей Георгиевич аванс выдал, давайте начнем. Разрешите осмотреть ваши комнаты.
– Смотрите, – не поднимаясь, проговорила она и отвернулась.
По всем трем комнатам дома Гаврилиных Иван Петрович прошелся медленно, не торопясь… Потолки низковаты, воздух затхлый, будто помещения давно не проветривались. В зале стандартный набор мебели советских времен – дешевенькая «стенка», черно-белый телевизор на ножках, диван, два кресла и журнальный столик.
Шмыга включил свет, под потолком неярко загорелась плохонькая люстра.
– Вы на нее не сердитесь, – шепотом объяснял сопровождавший его Сергей Георгиевич. – Как непогода, так она себя плохо чувствует. А вообще она добрая, приветливая…
Во второй комнатке, узкой, без окон, помещалась односпальная деревянная кровать, самодельная тумбочка, в углу стоял торшер с выгоревшим абажуром.
– Сынок тут жил, – пояснил Гаврилин, закрывая дверь. – Потом он в зал перебрался, а Галочка здесь комнату отдыха сделала для себя.
В спальной тоже на первый огляд Иван Петрович не обнаружил что-либо интересного. Обои здесь светлее, на подоконнике даже разместились горшки с цветочками. Но стебли бледные и подсыхающие.
Бесцеремонно сел на мягкую двуспальную кровать, застланную толстым плюшевым покрывалом. У изголовья на стуле лежала газета и плюсовые очки роговой оправы. По странице тянулся жирный черный заголовок – «Нелепая смерть».
– Вы позволите? – Не дожидаясь ответа, Шмыга потянул газетку к себе. В краткой заметке рассказывалось о мужчине, который решил на выходных поработать в своем гараже. В погребе сделал деревянный настил и стал красить его ацетоновой краской. Задохнулся и умер.
– Это чья газетка? – спросил детектив.
– Его, –
– Пока вам не надо ничего понимать, – сказал Шмыга, подходя к дверям.
Наклонившись к ней, прошептал:
– Сегодня они к вам не придут. Обещаю.
– Сергей Георгич, вы меня не проводите к платформе? А то я к вам такими закоулками добирался…
Тот кивнул и тут же в растерянности посмотрел на жену. Но Гаврилина уже выходила из комнаты.
Они шли к железной дороге небольшим лесом, шли в сыром зеленом полумраке, по песчаной дорожке, сплошь усыпанной желтой хвоей. Иван Петрович с большой осторожностью обходил лужи, а Гаврилин, в детской болоньевой курточке с накинутым капюшоном шагал в резиновых сапогах, не разбирая дороги, и жаловался:
– Никак с ней сладить не могу. Галочка и раньше бой-бабой была, чуть что – в крик, а то и кулаком в морду сунуть норовила. А теперь и подавно.
Внезапно до Шмыги дошло, почему он идет словно с пустыми руками. Он даже приостановился.
– Сергей Георгиевич, а комнату сына мы так и не посмотрели!
– В зале спал он, постоянного места у него не было, после того, как Галочка его комнату заняла. Все время на улице, с друзяками… И вот мается она теперь, мается. Кассиром работала на станции, – ушла. Сидеть, говорит, не могу в душном помещении, голова болит.
«Интересно, так в зал покойный мальчишка сам перебрался, или его матушка согнала?»
Пока они шли к платформе, пока ждали электричку, Гаврилин по простоте душевной много чего полезного рассказал детективу. И когда поезд тронулся, он все еще стоял, худенький, нахохлившийся, засунув руки глубоко в карманы, и, наверное, все еще продолжал говорить и говорить, только про себя.
Вернувшись в агентство, Шмыга взял в буфете на первом этаже стакан горячего чаю. Достал новенький коричневый скоросшиватель и на нем крупно написал: «Дело №42, Гаврилины. Начато: 29 июля 2003 года. Окончено…» И, довольный, подколол подписанное обязательство. Получалось неплохо: завтра он завершит одно дельце, и тут же займется другим. Так вполне можно заработать не только на хлеб, но и на бутерброд с маслом и даже колбасой.
«Чертеныши», – усмехнулся он, и вспомнил давешних спортсменов. – «Вот где чертеныши…».
Паша открыл дверь с таким идиотски расслабленным лицом, какое обычно бывает у щенят, которым только что начесали за ушами.
– Проходи, – сказал он торжественным шепотом. – С ней познакомлю.
«С ней» прозвучало так, будто Шмыге предстояла аудиенция у испанской королевы.
– Дай я хотя бы руки помою!
Детективу казалось, что от него все еще исходит затхлый запашок гаврилинского дома. К тому же, ему требовалось несколько минут, чтобы настроиться перед разговором с Алиной Белохвостиковой, выпускницей финансово-экономического колледжа, роковой красавицей, которая развела любящих мать и сына по разные стороны.