Девочка-медведь
Шрифт:
— Когда ты была маленькой, не было на всём свете мишутки счастливей тебя, — воркует бабушка, заваливается на бок и уставляет на меня немигающий взгляд карих глаз. Я знаю этот взгляд, для меня он такой же привычный, как солнечный свет.
— Каждый миг ты искрилась весельем и любознательностью. Ты бегала и прыгала по лесу — гонялась за птичками, плескалась в речках и ручьях, рылась в земле. А как уставала, забиралась мне на спину, а спать укладывалась, уютно свернувшись клубочком у меня под боком.
Воспоминания затопляют меня, чистые и прозрачные, как талые воды. Вот я гоняюсь
— Какое счастье, что ты снова дома, — умиротворённо вздыхает бабушка и поверх моей головы смотрит на поднимающийся к пещере лес. — Помнишь, как мы с тобой здесь вечеряли? Усаживались рядышком да любовались, как солнце закатывается.
— Угу. — Я вспоминаю красочные закаты тех далёких дней. Мой взгляд невольно перемещается южнее, точно его притягивает магнитом. Я вспоминаю, что и в детстве заглядывалась в ту сторону. Я всматриваюсь в южные дали и различаю рассыпанные на берегах Большой Заморозицы домики, издалека они кажутся крохотными точками…
— Вон деревня! — вскрикиваю я. — Я вижу отсюда нашу деревню.
Бабушка поднимается на лапы и зевает:
— Давай, что ли, на рыбалку сходим.
— На рыбалку? — в смятении поворачиваюсь я к бабушке. — Ты хочешь сейчас ловить рыбу?
— Я проголодалась, — бросает бабушка и начинает спускаться с уступа, — да и тебе не мешало бы подкрепиться, а?
Я вдруг чувствую зверский голод. В животе у меня пусто, ведь со вчера я так ничего и не ела. Но сначала я хотела расспросить бабушку, мне столько всего надо узнать у неё: что со мной сейчас творится, и почему, и какое будущее меня ждёт… Я открываю пасть, чтобы разразиться вопросами, но бабушки уже и след простыл.
Я поднимаюсь на заплетающиеся лапы и вижу свою разбросанную по земле одежду. Тулупчик разодран, моя карта, волчий коготь Ивана и горстка кураги высыпались из карманов и теперь валяются в пыли. Любовно вышитая Мамочкой юбка превратилась в разорванное измятое тряпьё. Я хочу связать свои вещи в узелок, чтобы перенести куда-нибудь в укромное место, но мои лапы слишком громоздки, а движения слишком неуклюжи.
Я сдаюсь и, рыча от разочарования и обиды, спрыгиваю с уступа вслед за бабушкой. Боюсь, что потеряю её, если она успеет далеко отойти от пещеры. Я спотыкаюсь на крутом склоне, кубарем качусь вниз и чувствительно прикладываюсь головой о камень. Встаю на задние лапы и пробую идти как человек. Но убеждаюсь, что это немногим проще, чем на четвереньках. Держать равновесие не получается, тяжесть собственного тела пригибает меня к земле. Тогда я снова пробую передвигаться на всех четырёх лапах.
Но никак не могу приноровиться. Лапы по-прежнему заплетаются, голова свисает почти до земли и не даёт обзора — препятствия я замечаю, только когда они оказываются прямо у меня перед носом. Бабушка в некотором отдалении передвигается плавной рысцой, а мне на каждом шагу грозит поскользнуться, споткнуться или свалиться.
Когда я достигаю подножья горы, моё тело ноет от натуги и многочисленных ушибов, а бабушки
Ещё человеком я умела улавливать множество лесных запахов, но сейчас моё чутьё невероятно усилилось! Я различаю запах деревьев — оказывается, у каждого из них собственный неповторимый букет ароматов: к запахам коры и древесного сока примешиваются другие ноты, оставленные разной живностью, которая взбиралась по стволу, пробегала мимо, пряталась под корнями. Каждая пядь леса хранит историю о всех животных, которые здесь побывали, о растениях, которые здесь произрастают, и даже о погоде, которая здесь стояла. Мои ноздри чуют запахи снега и росы, мороза и дождя, теплоту весеннего солнца.
Захваченная целым миром новых запахов, я забываю, что иду на поиски бабушки. Хожу-брожу среди деревьев, среди молодой поросли подлеска и валежника под ногами, обнюхиваю всё, что попадается на пути, пробую разобрать все оттенки запахов.
Потом мои уши сами собой поворачиваются на звук журчащей воды, и я склоняю голову набок, смущённая и обрадованная этим новым ощущением. Я чую аромат холодной речной воды. К нему примешивается знакомый бабушкин запах. Я снова нашла её.
Пускаюсь бежать на запах, спотыкаясь на каждом шагу, заплетаясь лапами, и в изнеможении валюсь на берегу речки. Я сильно запыхалась, язык вываливается из пасти, с него капают слюни. Сконфуженная, я поскорее их втягиваю.
Бабушка стоит на отмели и вглядывается в прозрачную переливающуюся на солнце воду. Делает несколько шагов, шлёпает передней лапой по воде, затем окунает в речку голову и вытаскивает рыбу. Несёт её на берег и роняет к моим лапам.
— Ешь! — велит она.
Я смотрю на мёртвую сырую рыбу с отметинами когтей на боках и морщусь.
— Я не ем такого.
— Почему нет? — удивляется бабушка. — Она вкусная. И свеженькая, только что плавала.
— Потому что… — Я мотаю головой. Надо так много всего растолковать бабушке, например, что сначала рыбу надо приготовить, что я человек и не ем сырой рыбы, но, пока подыскиваю нужные слова, бабушка успевает снова бултыхнуться в речку. Она вылавливает ещё одну рыбу, возвращается на берег, усаживается рядом со мной и откусывает ей голову. Ой, а я помню, как сиживала здесь, на берегу, и с любопытством глазела на бабушку, когда та ловила и тут же съедала рыбу. Воспоминания толпой вырываются из глухих закоулков памяти. И появляется чувство, что недостающие кусочки меня возвращаются, встают на свои места.
Я делаю глубокий вдох, и мои лёгкие раздуваются как бочонки. И внезапно осознаю весеннее разноцветье красок леса. Пока я целый день дрыхла, его снежный полог опал. Лишь на отдельных ветвях ещё виднеются белые отметины, зато сбросившая снежный покров хвоя сияет и переливается тысячью оттенков зелёного.
— Ты только погляди, какая красота! — Бабушка приваливается ко мне и растягивает морду в улыбке, показывая розовые дёсны и длинные белые зубы. — Неужели ты не рада, что вернулась домой?