Девочка и сигарета
Шрифт:
К секретариату Отдела кадров я подошел в прекрасном настроении и совсем не удивился, когда молодой охранник тотчас проводил меня в кабинет начальницы, а не заставил ждать в приемной как простого служащего — еще бы, учитывая мой статус в Администрации. Подняв голову от бумаг, моя коллега криво улыбнулась и смущенно сказала:
— Ты знаешь, старик, мне очень неприятно, но я должна поговорить с тобой об одном… странном деле!
Так принято в мэрии: все служащие высшего звена обращаются друг к другу на «ты». Она продолжила:
— Сложилась нездоровая ситуация, которая касается тебя лично.
Мое
— Не буду ходить вокруг да около. Скажи, был ли ты вчера в туалете с маленькой девочкой?
У меня глаза на лоб полезли. Правильно ли я расслышал? В туалете? С маленькой девочкой? Сокращенное изложение придавало вчерашнему анекдотцу извращенный привкус. В моем голосе прорвалось возмущение:
— Надеюсь, ты шутишь? Ты что, думаешь, что я заманиваю детей в туалет?
Коллега казалась удрученной.
— Вся эта история мне безумно неприятна. Конечно, я ничего такого не думаю, но… как бы это сказать… речь идет о словах ребенка!
Девчонка меня заложила! Я угодил в ловушку… Только я же ничего плохого не делал; просто выкурил сигарету. Меня вдруг прошиб пот. В этот момент мне надо было бы точно изложить все, что произошло, но необъяснимый стыд удержал меня. Не хватало еще выставлять себя нашкодившим мальчишкой. Даже и упоминать о сигарете не стоит; у девчонки нет доказательств. Я глубоко вздохнул, чтобы успокоиться и пустился в объяснения:
— Послушай, все очень просто: да, вчера вечером после заседания я пошел в туалет. Да, туда вошла девочка, потому что я неплотно задвинул задвижку. Да, я ее выгнал и запер дверь. Если все здание заполонено детьми, такое может произойти, не правда ли? Ничего особенного не случилось, тут и говорить не о чем.
Начальница Отдела кадров не теряла дружелюбия, но убедить ее мне явно не удалось. Она секунду помолчала, прежде чем спросить:
— А можно узнать, что ты делал в туалете?
Что за дикий вопрос? Я с ухмылкой пожал плечами:
— То, что обычно делают в туалете.
— Малышка говорит, что ты выбросил в окно сигарету. И еще она утверждает, что ты ей угрожал.
Полицейский профессионализм допроса не соответствовал смехотворной ничтожности происшествия. Как я и опасался, меня обвиняли в курении. Проще было бы признаться. Но мне показалось унизительным описывать, как я сидел на унитазе с сигаретой в зубах и отверткой в руках. Я выдвинул неопровержимый аргумент:
— Ну ты же знаешь, что окна заколочены. К тому же весь Административный центр оснащен дымодетекторами!
— К сожалению, в то же самое время проходящей по бульвару Победы женщине на голову упал окурок. Вылетел он из окна этого здания. Не стоит и говорить, что она недовольна и собирается подать жалобу. Не хочу тебя огорчать, старик…
Эта развязка, хотя я и старался ее избежать, принесла мне облегчение. Мне даже показалось, что я ждал ее с самого начала, с того дня, когда расконопатил окно. Тягу к курению я мог бы побороть легко; как ни глупо это звучало, мне просто хотелось нарушить правила, быть пойманным на месте преступления, обруганным и наказанным… Так тому и быть: пусть все узнают, что я тайком курил в туалете Административного центра. Меня обвиняли в мелком правонарушении. Наказание будет нетяжким. Даже в условиях непримиримой
— Послушай… я даже не знаю, что сказать… девочка пожаловалась родителям, и тебе не избежать санкций. Да еще эта выброшенная в окно сигарета… Мы с твоим непосредственным начальством попробуем найти разумное решение. Обещаю тебе сделать все возможное.
Я сдержанно поблагодарил коллегу и понуро побрел к себе в кабинет. Такого сокрушительного удара я не ожидал. В течение многих лет я старался не поддаваться безумию современного мира. У меня не было ни машины, ни детей, я редко смотрел телевизор и не обращал внимания на навязчивые попытки защитить меня. В течение многих лет я пытался не обращать внимания на тиранические требования эпохи, чтобы посвятить себя работе, любви, существованию скромному и безмятежному. И несмотря на отчаянное сопротивление, всеобщее помешательство меня захлестнуло! Мне было стыдно рассказывать Латифе, как меня разоблачила начальница Отдела кадров, как вся моя карьера оказалась под угрозой. Теперь мэр, который и так меня не жаловал, не преминет сказать на собрании:
— Прежде чем выискивать причины загрязнения воздуха в городе, прекратите курить в туалете!
Услышав мое ворчание, подошел Сарко и положил мне морду на колени. Понял, что хозяин расстроен и решил утешить. Латифа принесла аперитив и включила музыку. Я гладил Сарко, слушал оркестр Каунта Бейси и почти убедился в том, что счастье возможно и что карьерный рост не так уж и важен, если мы сможем в нашем гнездышке постигать красоту жизни и блаженство любви. В тот вечер Латифа тактично не упоминала о своем желании иметь детей.
Дело затихло до конца недели. Я ждал вердикта начальницы Отдела кадров; до рядовых сотрудников мэрии информация о происшедшем, похоже, не дошла; я по-прежнему исполнял свои текущие обязанности. И лишь в следующий понедельник, вернувшись домой, я с неприятным удивлением обнаружил в почтовом ящике голубой листок — уведомление с требованием явиться в Полицейское управление, в Отдел по защите несовершеннолетних.
Я оцепенело смотрел на повестку. Она не предвещала ничего хорошего. Когда я растерянно протянул бумагу Латифе, она онемела; а придя в себя, вдруг с воодушевлением обреченных объявила:
— Мы будем бороться!
Ее решимость меня напугала. Бороться с кем? Ведь было установлено, что я курил; ведь я согласился заплатить штраф за то, что нарушил дисциплину, подверг риску здоровье детей и чуть не привел в действие дымодетекторы. Чего они еще хотели? Я признал свою вину и был готов понести наказание. Но раньше со мной беседовали в Отделе кадров, а теперь вызывали на допрос в Полицейское управление. Смена места действия была весьма тревожна, и я долго выстраивал гипотезы: может быть, родители девочки мобилизовали других родителей, так как были убеждены, что мое поведение подвергает опасности здоровье их отпрысков? Может быть, они выдвинули более серьезные обвинения? Из прессы я знал, с какой легкостью дети обвиняли взрослых в ужасных злодеяниях, не давая возможности оправдаться.