Девки
Шрифт:
— Подруга моя, — ответила Парунька, — отравилась.
На конце зашушукались смелее.
— А што бают, у вас девок много брюхатых, быдто бы все девки ходят тяжелыми...
— Пустяки это. А беременеют девки и у вас, наверное.
— У нас, положим, этого нет, — обиделись девки. — Разводятся много.
— А почему разводятся?
Девка с конца ряда огрызнулась:
— Комсомол мутит, вот и разводятся... Комсомольцы против венца. А без венца нет и свадьбы. Сойдутся без венца, бог счастья не дает...
Парунька ответила:
—
— Везде они одинаковы, голубушка.
— Нет, не везде...
— Уж ты не комсомолка ли? — едко спросила девка.
— Другой месяц, как записалась.
Девки зашептались разом, захохотали.
— Ба-а-т-юшки... Уже не от комсомольца ли ты понесла?
Паруньку словно ошпарили кипятком. Как могли разгадать тайну, известную ей одной?
— Откуда это вы взяли, девки, что я понесла?..
— Не за морями живем, матушка. Худая слава быстро бежит.
Парунька пошла от девок прочь.
Хозяин уже храпел в чулане. Хозяйка укладывала ребенка. Было душно в избе, пахло пометом и печеным хлебом. На деревянном примосте [78] возилась хозяйская дочь.
Парунька скинула сарафан, грохнула опорками и подошла к окошку.
О стекло тихонько царапала ветками старая береза. Улица вся была залита сумерками, серело небо. За стеной далеко как-будто кто-то вздыхает.
— Кажись, божья воля, — говорит хозяйка, — сходи, Парка, подставь кадки под овес. Даровая вода для поливки.
78
Примост — нары для спанья в русской избе.
Парунька шаркает опорками, хлопает дверью.
Небо раскалывается надвое, в ярком отсвете клубятся черные, как сажа, облака, скрипят яблони в саду.
Вслед за этим точно горох сыплется сверху на крышу, а по улице шелестит струями тяжелый ливень.
Парунька стоит на крыльце, неподвижно глядит в глубину весенней ночи и думает о своем. Страдная полоса жизни расстилается перед ней бесконечно: как обойти ее, и где тропа собственного счастья? В книжках у Федьки пишется понятливо и определенно — какой жизнь должна быть хорошей... А как она должна быть такой, Парунька не знала.
На следующей неделе городили прясла и перетрясали в сарае мякину. Хозяин был сердит и не разговаривал с Парунькой. У хозяйки упал в кадку ребенок, и она тоже ворчала на кого-то. Парунька чувствовала, что на нее.
А в субботу, когда по случаю приноса Оранской Богородицы Парунька подмывала пол в избе и в сенях, из подклети услышала она тихий разговор хозяина с хозяйкой:
— Знаю, что у тебя на уме, — говорила хозяйка.
— Лазила разве на мой ум-то?
— Не видать бы ее глазами моими...
— Что за притча?
— Подумай хорошенько — ведь дети у нас, хороший дом...
— Я за ней как за каменной стеной... Дело в руках горит. Живая, как огонь. Дети
Раздался шлепок, что-то грохнулось:
— Старый бес! Захвалил гулену-девку. Вижу я, как ты бесстыжие свои глаза на нее пялишь!
Хозяин робко оправдывался:
— Да ну тебя! Наплюй на это. Про девку лестно подругам растрепать напраслину. А бабы и рады, подхватят клевету, да еще прибавят. Где мы такую добудем? Золотая работница. Натерпелась в сиротстве-то, испытала всякой всячины — и холоду, и голоду, и горе-обид. Известно дело, ее, как собаку, — только приласкать, она гору своротит.
Хозяйка забубнила пуще:
— Говорят тебе, рассчитай. Верно ли, нет ли говорят про нее, а лучше всего вовремя остеречься.
— Что она кому сделала, чем помешала кому?
— Да хоть бы ничего не сделала, да дурная о ней слава, и тем виновата. Еще подсветит дом, раз село подсветила.
— Да ведь и ее хата, говорят, горела. Неужели нормальный человек будет поджигать свою хату? Сама посуди. Подумай.
— Мне думать некогда. Чтобы сегодня же и духу ее не было. Уволь ее ради моего спокойствия.
Хозяин заговорил жалобным голосом:
— На что это похоже — вдруг ни с того, ни с сего хорошего человека взять да из дому выгнать.
— А я говорю, выгони!
— Как?
— Так! Ты знаешь, как выгоняют.
От волнения Парунька выронила мочалку из рук к перестала мыть пол. Голоса жены и мужа сливались в один ручей сердитых препирательств. Ей хотелось тут же кинуться в клеть, бросить в лицо хозяйке грязную тряпку и убежать. Но она погасила в себе это желание.
Голоса затихли. Прошел хозяин, отвернув лицо в сторону, за ним проплыла хозяйка — в пространство сказала:
— Завтракать скоро.
Сполоснув холодной водой пол, уже набело, Парунька вымыла в шайке ноги, выплеснула грязную воду за крыльцо и распустила сарафан.
За столом ее дожидались. В огромной плошке дымился горох, перед каждым лежала ложка, ломти хлеба.
Парунька села на лавку рядом с хозяйской дочерью. Хозяева сидели напротив.
— Уважь, матушка, божье-то обличье в себе, — вдруг сказала хозяйка.
Парунька, зардевшись, вскочила из-за стола и по всем правилам перекрестилась и прочитала «Отче наш». Хозяйка ела ее глазами.
Нудно ползли минуты, одна тяжелей другой. Чавканье и сопенье заслоняли остроту ожидания.
После гороха ели картошку с салом. Хозяин шумно опускал корявую щепоть в плошку, выскребал засохшие половинки картофеля о сальное дно и обсасывал пальцы.
Первой вышла из-за стола хозяйка, поглядев пристально на мужа, она торопливо начала собирать в опорожненную плошку корки хлеба и ложки. Муж ее, отворотив лицо к простенку, старательно рылся рукой в кармане штанов.
Собравшись с духом, он встал и положил перед Парунькой мятую пятерку. Бумажка комком легла у Парунькиных локтей.