Девичьи сны (сборник)
Шрифт:
С 4 августа начали прибывать в Баку из Энзели английские части. 17-го пришел и сам генерал Денстервиль на пароходе «Президент Крюгер», чье название несколько смущало (а может, отчасти и забавляло) генерала, в юности воевавшего с бурами в Южной Африке. Приход англичан в Баку кто встретил восторженно, кто неприязненно, а у Стариковых и Тиборгов – с надеждой.
– Ну, теперь будет порядок, – сказала Анна Алексеевна, переворачивая на шипящей сковороде половину толстой рыбы (это, вероятно, был берш, а может, жерех – время стояло голодное, но Каспий был еще полон хорошей рыбы, ныне почти исчезнувшей). – Господи, наконец-то
– Опять ры-ыба… опять икра-а… – Надя сделала гримаску. – Хлеба хочу.
– И я хочу, – подхватила младшая, Ирочка.
– Кушайте, кушайте, – сказала Анна Алексеевна. – Хлеб скоро будет. Вот англичане отгонят турок и завезут в город продовольствие.
Карл Иванович вдумчиво ел, склонив над тарелкой золотую шевелюру. Рыбьи кости вынимал изо рта и аккуратно клал на край тарелки.
– Вчера я видел около почтамта английский патруль, – сказал он. – Но это были не англичане, а эти… индусы. Сипаи. Они задевали каких-то девушек и много смеялись. Это совсем не смешно, – добавил он, вытирая салфеткой твердые, хорошо вылепленные губы.
– Ты видишь в людях только плохое, – заявила с энергичным кивком Анна Алексеевна, ее красивые зеленовато-карие глаза приобрели пронзительное выражение. – Ну и что, если у англичан есть солдаты из колоний? Главное, что будет порядок.
– Или будет, или не будет, – качнул головой Тиборг. – Говорят, англичан очень мало.
Он принялся разрезать арбуз. Рыба и арбузы – вот какое было у них теперь питание.
– Англичане – империалисты! – выпалила Надя. – Угнетатели!
Анна Алексеевна перевела острый взгляд с мужа на дочь.
– Господи! Откуда у тебя такие слова? Где ты наслушалась большевистских глупостей?
– Это не глупости!
– Куда ты бегала вчера утром?
– Я же сказала тебе: к Полине.
– К Полине! – подозрительно повторила Анна Алексеевна. – Я запрещаю выходить из дому, слышишь?
Надя не ответила. Схватила ярко-красный кусок арбуза, вонзила в сладкую мякоть крепкие зубы.
Английский отряд, и верно, оказался очень уж малочисленным – всего тысяча с чем-то штыков да десятка полтора орудий. Разве это сила против кавказской армии султана? Хорошо еще, что турки воевали ненапористо, подолгу топтались на месте, лениво и рассеянно вели огонь. Их снаряды почти не причиняли вреда ни городу, ни позициям его защитников. Какое-то время английскому отряду и двадцати двум батальонам директории удавалось затыкать зияющие бреши на фронте.
– А почему вы сидите на своих пароходах и не участвуете в боях? – спросила Надя у Григория Калмыкова.
Это надо вот как понимать. Комиссары все еще сидели в тюрьме, а их люди по-прежнему томились на судах, стоящих под охраной на якорях. Но стража была, как и все прочее в Баку, расхлябанной, продажной, и – при желании – съехать тайком на берег было не так уж сложно. Калмыков и съезжал. Под покровом бархатной бакинской ночи с борта парохода спускали ял, стража, получившая пачку керенок, отворачивалась, и двое молчаливых гребцов-матросов гнали ял с несколькими «пассажирами» к укромной пристани.
Второй уже раз съехал на берег Калмыков. Условным телефонным звонком дал знать Наденьке, и та помчалась с окраины города, из Виллы Петролеа этой самой, в центр, на Каменистую улицу, где проживали Гришенькины тетки. Одна из них, собственно
Ей недавно исполнилось семнадцать. Рано развившаяся физически, полногрудая, пышноволосая, Надя выглядела старше своих лет, только лицо сохраняло полудетское выражение – что-то было от Карла Ивановича в ее наивно удивленных глазах. Но складом души она, наверное, пошла в прабабку – ту, которая убежала с гусаром.
Нелегко было Наде выскользнуть из дома, из-под строгого маменькиного надзора. Уже не действовали заклинания, состоящие из имен подруг. Но, как сказано выше, шальная прабабкина кровь играла в женщинах этой семьи, а это означало, что вряд ли было возможно их удержать, если они куда-то устремлялись.
Итак, примчалась Наденька на Каменистую улицу, взлетела на второй этаж и пала в объятия своего Робеспьера. Калмыков, в целях конспирации, сбрил бороду, отращенную «под Маркса». Он, надо сказать, стыдился своего непролетарского происхождения: отец в Тифлисе держал лавку восточных сладостей. Бакинских теток-мещанок стыдился. Потому, наверное, вырвавшись из тесного мирка чурчхел и дамских шляпок на просторы классовой борьбы, и был столь непримирим к мировой буржуазии.
После пылких объятий Григорий закурил папиросу. Надя, лежа рядом, натянула на себя простыню.
– Гриша, – спросила она, – почему вы сидите на пароходах, не участвуете в обороне?
– Да ты что? – Калмыков уставился на нее немигающим взором. Глаза у него были широко расставлены и немного навыкате. – Что ты несешь? Разве не понимаешь, что мы не можем в союзе с английским империализмом вести войну против империализма германского?
– Почему германского? На Баку ведь наступают турки.
– Ну а турки чьи союзники? – Григорий хмыкнул. – Ах ты, конфетка сладкая. Ничего в политике не смыслишь.
– Ну и пусть не смыслю. – Наденька обидчиво надула розовые губы. – Гриша, что же будет теперь? – спросила она немного погодя.
– Пролетариат все равно победит, – убежденно ответил Калмыков.
Надя представила себе рабочих-персов и татар, виденных на нефтепромысле у отца, и с сомнением покачала головой.
Весь август нещадно палило солнце, а в конце месяца турки вдруг очнулись от летней спячки и перешли в наступление. Плохо обученные, не знавшие дисциплины батальоны директории, усиленные хорошо обученным, но немногочисленным отрядом англичан, с трудом удерживали последние позиции у Волчьих Ворот – на высотах, прикрывавших Биби-Эйбатские нефтепромыслы и западную окраину города. Стало ясно: Баку скоро падет, англичане сбегут обратно в Энзели.
Ежедневно отходили от причалов пароходы, набитые беженцами. Шли, пересекая море, на Красноводск. На один из пароходов погрузились Тиборги: рассудительный Карл Иванович наконец-то настоял на своем. Впрочем, теперь и Стариковы поняли, что дела в Баку плохи. Раскаленная на солнце каюта, в которой разместились Тиборг с женой и двумя дочерьми, стоила больших денег. Родители Анны Алексеевны с сыновьями заняли каюту по соседству. Они, Стариковы, не все уезжали: осталась в Баку одна из сестер Анны Алексеевны, а самая младшая из этой большой семьи, учившаяся в Петрограде, еще до февральской революции выскочила замуж за морского офицера.