Девичьи игрушки
Шрифт:
Торопливо обернул книгу кафтаном несчастного библиотекаря.
– Когда вернусь, чтобы все закончили, – буркнул он.
Через час пьяные от горилки и крови люди увидели, как над замком княжьим поднимается дым. Тут вспомнили, что не разграблен он еще толком, кинулись тушить заполошно и почти потушили – разве что с десяток залов да библиотека дотла сгорели.
А следующим утром вышел из ворот разнесенного в пыль и прах Остророга отряд, вернее, даже три. Литвины, во главе почему-то с немцем,
– Спасибо тебе, брат Ян, – искренне обнял его Басаврюк на прощание. – Хоть и не нашей ты веры человек, а славное дело сделал! Ну как ловко ты придумал! Мне бы нипочем не догадаться! И сон-зелье сварил, и другое, что нам заснуть не дало… И пиво подсунул ловко псам княжеским…
– Да чего там сложного? – улыбнулся Подкова. – Поймал двух холопов да сказал: мол, помогите отнести бочку, что князь слугам посылает. Они своих увидели, да и ничего не заподозрили.
– Вот и я говорю: просто, а как хитро! Пошел бы ты с нами, а?!
– Нет, спасибо, брат, но дела у меня еще остались.
– Ну и ладно! А я вот, пока хоть один лях и жид на Украине остался, саблю в ножны не спрячу. Черту душу отдам! Прощай, пан сотник, может и увидимся! А все ж жаль, что с нами не идешь!
Тронулась толпа и пошла прочь – слитно, как огромное многоголовое, многорукое животное.
На месте осталась лишь горстка людей – с треть прежней сотни.
– Отъедем, пан Иоганн, – вдруг молвил Подкова. – Поговорить надо.
Отъехали.
– Ну что ж, твоя милость Иоганн, я свое обещание выполнил. Теперь Радзивиллу уже никто не помешает продать Литву шведской короне. Единственный князь Стефан был, кто на гетманство претендовать мог, помимо пана Януша.
– Благодарю тебя, уважаемый воин, – произнес на чистом русском швед. – Я попрошу, чтобы о тебе доложили моему королю, и он попросил бы брата своего, царя русского Алексия, достойно тебя вознаградить…
– А вот этого не надо, Юхан, – ответил ему сотник по-шведски. – Это дело, знаешь ли, не царское и даже не королевское.
И улыбнулся. Нехорошо улыбнулся, как палач перед тем, как пытать пленника.
– А чье же? – спросил швед, невольно поежившись.
Подкова молча указал пальцем вверх. А потом – вниз, в землю.
И опять так же усмехнулся.
– Так что, барон Тавашерна, уж лучше вы соврите своему канцлеру, который вас сюда снарядил, что это вы все придумали, глядишь, в графы пожалуют, – было произнесено опять на чистом шведском, словно говорил житель Стокгольма или Упсалы.
Побледневший швед вытянул пистоль из-за кушака. Ни единая жилка не дрогнула в лице пана Яна.
– У тебя пружина не взведена, барон, – только бросил он, вновь скалясь по-волчьи.
Лишь мимолетный взгляд бросил швед на колесцовый замок, но и этого мига хватило.
Полетел
– Ну что ты, барон, – хохотнул Подкова. – Зачем? Одно дело делаем! Поезжай к гетману, только вряд ли чего добьешься… Да то дело не мое, а твое…
Молча слез барон Юхан-Карл Тавашерна, тайный посланник канцлера шведского королевства, с коня и, пачкая дорогое сукно, вытащил из грязи дорогой итальянский пистоль.
Пружина и в самом деле была не взведена, хотя он точно помнил, как завел ее час назад особым ключом, что сейчас лежит в кошеле на поясе.
Машинально взглянул на пояс, и даже не удивился, обнаружив аккуратно срезанный шнур.
Проводил взглядом спину медленным шагом удаляющегося Подковы.
Ладно, и дьявол с ним! Лучше будет и в самом деле забыть этого славянского колдуна!
Как бы там ни было, сделана лишь половина дела. Враг союзника шведов, гетмана Радзивилла, обезврежен, и это хорошо: теперь тому никто и в самом деле не помешает. Нет в Речи Посполитой более знатного вождя. Но канцлер ясно дал понять, что союз Швеции с Дьердем Ракоци и гетманом Хмельницким – самыми главными врагами польской короны – нужен сейчас как никогда.
И Ракоци, и Хмельницкий слишком важны для будущей большой игры, ставка в которой – место сильнейшей в Европе державы, что должно принадлежать Швеции по праву.
Последний из сопровождающих барона Тавашерна всадников скрылся из виду, а «пан сотник» все смотрел в его сторону, чему-то улыбаясь.
– Ян Жигимантович, – наконец робко предложил один из двух уцелевших стрельцов, – пора, однако, и нам двигать…
С той же улыбкой, молча, Подкова тронул коня шпорами.
Так и разделились, двинувшись по трем сторонам.
Барон с двумя десятками литвинов – на юг, в поисках гетмана Богдана.
Басаврюк с остальными – на восток, к Днепру, – палить и губить шляхту.
А пан Подкова (а может, и не пан, и не Подкова) – к северу, той же дорогой, что и пришли, увозя в седельных сумах «Книгу Семи Звезд», из-за которой он и сгубил столько людей.
Шла ранняя осень 1653 года.
Люди пахали землю, рожали детей, воевали. Кто-то богател, кто-то нищал, тешил честолюбие пирами и охотами, плелись крупные и мелкие интриги…
Всякий надеялся на лучшее, не думая о худшем. И надеялись – вот-вот и кончится уже надоевшая всем война.
Как всегда.
В следующем году будет Переяславская Рада, когда привычно боящийся Варшавы царь Алексей Михайлович наконец решит вступить в игру, бросив на весы судьбы, где уже лежали польская и казачья сабли, стрелецкий бердыш.
И поднимутся вновь мужики и казаки в поход против ненавистной шляхты.
В литовских и белорусских землях смуту взялся подавить самый сильный белорусский магнат, гетман Януш Радзивилл.