Девичьи грезы
Шрифт:
— Любовь, милочка, это прекрасно, — сказала ей тетка. — Но и расчет тоже должен быть. Сама подумай: нынче ты его любишь, а завтра — разлюбила. А он, каким был, таким и остался. И какова будет ваша жизнь?
— Что же это за любовь, которая существует с такой оглядкой? — сказала Саша.
— Ты молода и поэтому многого не понимаешь, — сказала ей мать. — Любовь — чувство хрупкое, ненадежное. Да и не живет любовь долго, ежели не вложено в нее достаточно усилий с обеих сторон.
— Настоящая любовь длится вечно, — упрямо сказала Саша.
— Ничто не вечно, — ответила ей мать. — Помни об этом. Быть
— Ах, любовь, расчет… Ничего не хочу знать! — воскликнула Ксения. — Тетушка, а когда мы поедем в театр?
Прасковья Антоновна рассмеялась:
— Резвушка! Это мило! Тебе-то уж точно будет удача. А в театр поедем завтра. Итальянцы дают «Баязета», а между действиями будет балет [3] .
3
В те времена оперные спектакли перемежались балетными. За первым действием оперы шло первое действие балета и так далее. ( Прим. авт.)
— Балет?
— Да, сие зрелище красоты — истинная отрада для очей.
— А послезавтра, ежели желаете, у княгини Мятлевой поют «Сына-соперника» господина Бортнянского.
— Кто поет? Тоже итальянцы?
— Нет, Ксения. У нее, а точнее, у ее мужа свой крепостной театр. Крепостные артисты и будут представлять. А ты, Саша, хочешь ли в театр?
— Да, конечно.
— Тебе это должно быть особенно интересно, — сказала Прасковья Антоновна. — Мне показалось, что ты сегодня более всех получила удовольствие от чтения стихов господином Багряницким. Стало быть, ты у нас самая артистическая натура и от музыки получишь немалое удовольствие…
Князь Владимир воротился домой в самом скверном расположении духа. Он не мог ничем занять себя… Без толку походил по комнатам, отругал камердинера, сел за книгу, но, начав разрезать страницы свежего тома, нечаянно разорвал их и с досады отложил чтение. Наконец, сел у камина и задумался. Прислуга, испуганная таким непривычным настроением всегда ровного в обращении барина, попряталась по углам и даже камердинер его, разбитной и бесстрашный малый, почел для себя лучшим «удалиться из барских покоев», как он потом сам выразился на кухне.
Владимир Алексеевич в раздражении припоминал обед в доме, который по праву считал самым милым и гостеприимным, откуда он всегда возвращался в добром душевном расположении. Нынче же ему все было не так. А особливо персона Багряницкого, внезапно появившегося в этом доме, злила его. И вроде бы не было к тому причин, ведь Дмитрий Иванович никак и ничем не задел князя, и князь сам удивлялся — отчего он так злится на него? — но поделать со своим хмурым настроением ничего не мог. Со всей возможной строгостью отчитав себя за подобный вздор, Владимир Алексеевич порешил, что лучшее для него теперь — заняться каким-либо делом. Ведь известно, что любое дело отгоняет дурные мысли. Для этого лучше всего подходила служба. Не медля, князь поднялся и вышел из дому, надеясь дорогою и служебным рвением развеять меланхолию, вдруг пришедшую на смену раздражению.
Все время на учениях, а затем и в казармах, Владимир
«Так скоро? Так внезапно?» — продолжал спрашивать он себя. И тут же сам отвечал: «Да иного и быть не могло! Один миг — и душевное равновесие потеряно, а с ним и покой. И лишь волею одного человека можно вернуть все. Волею Александры… Саши… Неужели я осмелился так думать о ней?» В душе у Ельского все перевернулось…
Итак, служба не принесла облегчения измученной душе влюбленного (уже влюбленного!), а только добавила смуты. Владимир Алексеевич вернулся домой и решил написать письмо. Он подумал, что письмо это напишет скорее для себя. Он не станет отправлять его Александре. Но, быть может, если он доверит бумаге свои мысли и чувства, это поможет ему разобраться в себе полнее. Да, он влюблен… Но действительно ли это так? Любовь ли это, или увлечение — минутная слабость, прихоть?.. Разве можно вот так сразу, чуть ли не с первого взгляда увлечься женщиной? Да так, чтоб потерять при этом всяческий разум? Не обманывает ли он сам себя? Князь взял перо, бумагу и написал следующее:
«Милая, милая моя Александра Егоровна. Вот я написал эти слова, и вы, быть может, скажете мне: „Как вы осмелились? Как осмелились даже в мыслях так думать обо мне, так называть меня?“
Да, я не смел так поступать, и только одно может оправдать меня нынче в ваших глазах — моя любовь: я люблю вас. Не правда ли, любовь может оправдать мою смелость и дерзость, как вы, верно, подумали? Вы добры, вы милосердны, вы простите меня, потому что сердце ваше не может не отозваться на мою мольбу, мои страдания, ибо я люблю и страдаю оттого, что чувство мое безответно.
Но не тревожьтесь! Я не смею настаивать, не смею просить вас быть снисходительной или проявить ко мне жалость. Вы не любите меня, не можете любить. Теперь вы так далеки от меня, как только возможно женщине быть далекой от мужчины, которого она вовсе не замечает.
Но я надеюсь. Оставьте же мне хотя бы эту надежду… Я бы молил вас о любви на коленях, но не смею тревожить ваш покой. Не теперь… Быть может, после, когда я обрету достаточную смелость, когда впаду в отчаяние оттого, что теряю вас, я отрину все сомнения, всю нерешительность и буду биться за ваше сердце!..
Простите же меня, но я повторю вновь: я люблю вас, милая Саша…»
Ельской перечел письмо и вдруг разозлился.
— Мальчишка! Влюбленный болван! — воскликнул он, скомкал бумагу и бросил ее на стол.
— Что дома сидеть? Пойду в оперу, — добавил он вслух. — Эй, Филька! Одеваться! — крикнул Ельской и уже через полчаса сидел в экипаже, направляясь в театр.
7