Девичье поле
Шрифт:
IX
Когда Наташа сошла в столовую, бабушка уже сидела там.
— Натка, полуносница, здляствуй! Здляствуй, детка моя! — говорила бабушка, широкой улыбкой открывая свои великолепные зубы и молодо-молодо смеясь глазами из-под больших круглых очков.
— Здравствуйте, бабусенька милая, бабусенька моя хорошая.
— Ну сто зе, ты много налисоваля на молозе-то? Холодно, я думаю, пальцам-то.
— Ничего, бабушка. У меня кровь молодая. Да и рисовала-то я немного.
— А сто зе ты делаля?
— А я, бабушка,
— Н-но?.. Сто зе он тебе сказаль?
— Много хорошего, бабушка.
— Ну, а сто зе?
— А это уж мой секрет. Это вот, когда я напишу картину, тогда вы увидите.
— Ну а польтлет-то мой когда зе?
— А сегодня, бабушка.
— Н-но?.. Холёсё. Я оцень хоцю свой польтлет.
Александра Петровна налила тем временем Наташе кофе и подвинула близко к ней булки, сухарики, масло, яйца всмятку, сыр. И Наташа принялась теперь за еду с той радостью, с той же живостью, как делала все. Анна Петровна заговорила с Линой о неотложных хозяйственных делах. Сергей пришёл к Александре Петровне с докладом, что мужики привезли дрова. Александра Петровна должна была сама пойти смотреть их и сказала Наташе:
— Ну, ты другую чашку нальёшь себе сама.
— Да, да, мамочка! Не беспокойся. Я всё-таки хозяйничаю у себя-то.
— Так ты и мне усь налей, — сказала бабушка. — Посмотлю я, как ты хозяйницяесь.
Наташа взяла бабушкину чашку.
— Отлично хозяйничаю, бабушка. Вот вы приезжайте ко мне в Париж в гости и посмотрите, как я там в маленькой комнатке устраиваюсь.
— Да сто ты все в Палис да в Палис. Куда усь мне в Палис. Вот плидет опять мой паляц-палялиц, тёпел усь не отвелтисся, и повезут меня, сталюху, в Петельбульг, на Смоленское. Вот тебе и Палис.
— Ну, бабушка, какие вы разговоры заводите, — улыбаясь, погрозила ей пальцем Наташа.
Наташа мыла чашку; неловким движением опрокинула блюдечко с водой, залила скатерть и весело вскрикнула:
— Ах! Ну вот, это вы все, бабушка, виноваты! Видите, как вы меня расстроили. Надо кофе пить, а вы о кладбищах.
— Ну, сто делать. Сегодня суббота, завтля все лявно цистую постелят.
Лина с улыбкой обратилась к Наташе:
— Дай я налью.
— Ну уж это совсем оскорбительно, Линка, — шутя огрызнулась Наташа. — Уж позвольте, я хочу доказать, что я талант на все руки.
Она теперь со вниманием, методически вымыла и вытерла бабушкину чашку, спросила, как крепко ей налить, совсем тихонько, чтобы не расплескать, отнесла ей чашку на место и, целуя бабушку, приговаривала:
— Ну вот видите, бабусенька. Кушайте, милая. Ваша Наташа даже кофе умеет наливать.
— Ну, а как зе мне одетьця-то, Натка, для польтлета?
— А никак, бабушка. Разве вам непременно хочется, чтобы я ваше платье рисовала? Да Бог с ним. Будет ли оно шёлковое с кружевной отделкой, или вот это полосатенькое бумазейное — не все ли равно. Мне голову, голову, эту милую, дорогую бабусенькину голову надо!
Наташа взяла бабушкину голову руками за обе щеки, притянула её к себе и пристально всматривалась
— Знаете, бабуся, я нарисую вас `a la Lenbach.
— Это как?
— А так… портрет-этюд. Все эскизно, кроме лица. И совсем живые-живые глаза. Ваши чудные глаза, бабусенька.
Целуя бабушку в губы, Наташа шутливо сказала:
— На зубы мы не обратим внимания… Но чтобы глаза бабусенькины… я сделаю их хорошими-хорошими.
Бабушка, улыбаясь, ласково смотрела на неё и беспрекословно позволяла ей поворачивать во все стороны свою голову. Потом спросила:
— А оцьки не снимем?
— Нет, бабушка, в очках лучше. Когда привык видеть лицо в очках, то без очков оно кажется каким-то сонным, чужим. Нет, мы сделаем так, чтобы вы немножко повернулись en trois quarts, и из-за очков, сбоку, взглянете на меня. Будут и очки, и один глаз совсем чистый. Уж я вас усажу.
X
Кончив кофе, Наташа пошла с бабушкой в её комнату. Сергею велела принести с озера все ещё стоявший там мольберт и доску, пришпилила холст, усадила бабушку и бойко, уверенно начала набрасывать эскиз её портрета.
Никогда ей не работалось, кажется, так легко, так вдохновенно. Быстро, штрих за штрихом, на полотне появлялись черты бабушкина лица, схожие, очень схожие, но в тоже время как будто и не те.
— А мне сто зе, сидеть и не лязговаливать? — спрашивала бабушка.
— Нет, бабушка, делайте, что хотите, я скажу вам, когда не шевелиться. Вот сидите так, вяжите ваше вязанье, держите голову наклонённой в этом направлении. А разговаривая со мной, взглядывайте на меня из-за очков, не поворачивая головы. Вот так. Ну вот, хорошо, хорошо, бабусенька!
Наташа с сосредоточенным выражением лица делала своё дело. Иногда, встретившись с бабушкой взглядом, она улыбалась, оттопыривала губы, точно в воздухе посылала ими бабушке поцелуй, и опять чертила карандашом по полотну.
Бабушка вдруг ни с того ни с сего сказала:
— Дай Бог тебе холёсего зениха, Натка.
— Благодарствуйте, бабушка. С чего это вы вдруг?
— Так, Натка. Усь оцень я люблю тебя за то, сто ты весёлая.
— Рада угодить, бабушка. А жених-то при чем?
— А так, Натка. С такой весёлой зеной холёсё холёсёму человеку зить будет. Вот я и думаю: дай Бог тебе холёсего зениха. Усь так-то у тебя весело будет. Я бы к вам плиехаля, полядовалясь бы на вас.
Наташа на минуту приостановилась рисовать, посмотрела на бабушку, и у неё явился порыв броситься вот сейчас к бабушкиным ногам, обнять её, и поделиться с бабушкой своим счастьем, своей радостью, своей далёкой любовью. Ей хотелось сказать этой милой бабушке о том, что жених у неё уже есть, что он полюбил её именно за эту весёлость, что он бабушке понравился бы, как она сама. Да, — она это сейчас и скажет бабушке! Но только, нет, не сейчас!.. Вот сначала кончит: ей ведь работается так хорошо, так вдохновенно, что она боится оторваться. Рассказать — не уйдёт, а теперь надо рисовать, рисовать!