Девица с выкрутасами
Шрифт:
— Может, как раз поэтому? Как слишком желанного?
— А это мысль! — согласилась Патриция. — А откуда вы такого судью вытряхнули?
Пани Ванда радостно рассмеялась.
— Правда, прелесть?
— Потрясающая. Гротеск в чистом виде. Я тут разузнала, что по настоянию полицейских Климчак должен быть изображён страшным бандитом, наводящим ужас на невинных девиц, опять же неисправимым и только притворяющимся, что строит дом, на самом же деле строящим гнусные планы очередного преступления, выставляя при этом дурой
Изящное восклицание было вызвано двумя причинами. В калитку как раз входил господин адвокат, прекрасно различимый в свете, падавшем из большого окна салона, а значит, разговор по душам придётся прекратить, это одно, а во-вторых, Патриция только сейчас узнала адвоката Островского, который в зале суда стоял спиной к свету, и поэтому его лицо оставалось в тени. Да и, честно говоря, она внимательно не присматривалась, сосредоточившись на обвиняемом.
Кайтусь пришёл последним, чего она даже не заметила, занятая возобновлением знакомства с господином адвокатом, который сам ей напомнил, где они мельком виделись и на каком процессе, столь отличном от здешнего кретинизма. Потрясённая журналистка успела-таки прикусить язык, чтобы не выболтать своих тогдашних впечатлений.
Блестящий, полный энергии пожилой джентльмен, отличный профессионал выиграл тогда дело в два счёта, легко и элегантно. Узнать же в нынешнем равнодушном, опустившем руки старом человеке того защитника не было никакой возможности… Патриции с трудом удалось сдержаться, чтобы не ляпнуть столь сомнительное оправдание, но адвокат и сам догадался.
— Не стану скрывать, могу прикидываться и старым склеротиком, от меня не убудет, — объяснил он снисходительно. — Иногда приходится. Извини, Вандочка, но здесь приговор предопределён…
— Это не моё дело, я не вмешиваюсь, — успокоила его пани Ванда и поспешила пригласить всех к столу. — А муженёк мой где? Гриша! Удрал? Только что здесь был? Я же там не присутствую. Меня от этого процесса века отодвинули, а посему осуществляю руководство только номинально, ничего не знаю и развлекаюсь на всю катушку.
— А я-то думала, что вы огорчены и обеспокоены! — удивилась Патриция, осторожно устраиваясь на старинном стуле с резными ножками, которые жутко драли чулки.
Знание этого свойства мебели позволило ей избежать неприятности, несмотря на раздражение, вызванное замечанием Островского.
— Какой смысл тратить такие благородные чувства на истерику одного борова в большом стаде? — беззаботно отозвалась пани Ванда. — Наш жуткий насильник мне до лампочки, а бедную жертву никто на костре сжигать не собирается.
— Развратниц обычно побивали камнями или секли розгами у позорного столба на площади, — многообещающе подсказал господин защитник.
— Ну, ну, никаких позорных столбов! Слишком большое
— Ничего не поделаешь, это публичное мероприятие, — по инерции проговорила Патриция, занятая другой мыслью. Что за боров в стаде? Ни пани Ванда, ни господин адвокат ничего особенного вроде бы не сказали, а всё же какая-то искорка между ними проскочила. Неужели за этим Климчаком, и правда, нечто такое стоит, о чём не принято говорить?
Кайтусь своё очарование расточал весьма умеренно. Довоенная домработница, которую в её национальном костюме можно было принять за деревенскую родственницу на пенсии, готовить умела, и ужин получился — высший класс. Отыскался и супруг пани Ванды — известный всем отшельник по причине рода своих занятий, требующих тишины и сосредоточенности, а именно: филателии. Он был экспертом в этой области, а проводимые экспертизы зачастую сопровождались и оценкой, что солидно подкрепляло семейную материальную базу. А ещё он терпеть не мог разговоров о политике, зато обожал сплетни на общественно-преступную тематику.
Пани Ванда вежливо переждала практически весь ужин, с одной стороны, из-за мужа, с другой — из уважения к кулинарным достижениям домработницы. Ей удалось без особого труда сдержать своё любопытство и дождаться десерта.
— Ну, пани Патриция, вы начали говорить, что вас ещё что-то интересует?
Патриция тоже молчала из вежливости, неприлично за едой обсуждать служебные гадости. Кайтусь в бой не рвался, муженёк-филателист тем более, а господин адвокат отличался завидным терпением.
Вопрос пани Ванды немного смутил гостью. Её тяга к знаниям неожиданно возросла и, если можно так выразиться, немного изменила направление, совсем чуть-чуть, но она предпочла бы побеседовать с радушной хозяйкой с глазу на глаз. Уж очень её заинтриговал «боров из большого стада», тут повеяло какой-то тайной, а всем известно, где веет тайной, там и воняет. Но что-то ей подсказывало, что на прямой вопрос, да ещё при всех, ответа она не получит.
А потому решила продолжить начатую тему:
— Очень хочется знать, откуда травля номер два. Невинной Стаси.
— О! — обрадовалась пани Ванда. — Вы заметили?
— Глаза режет. Легавые вместе с прокуратурой трясут Климчака, что твою грушу, а милые дамы в один голос поливают Стасю почём зря.
— Ну ты и выражаешься, — раскритиковал Кайтусь.
Патриция его проигнорировала и обратилась напрямую к пани Ванде:
— Я много чего не понимаю, и, может, вы мне растолкуете? Что за всеобщее помешательство на пункте девственности? Добродетель на добродетели едет и добродетелью погоняет. Стася якобы выпытывает, девственница ли невеста насильника. Кто тут спятил? Павловская, сочинившая эту чушь, или Стася со своими идиотскими вопросами?