DEVIANT
Шрифт:
– Хорошо.
– И если можно тебя попросить…
– Да.
– Если возникнут какие-то претензии, проблемы, что-то вспомнится – если не сложно, напиши об этом. Пусть это будет в письменной форме, чтобы мы потом могли обсудить предметно.
– Хорошо.
* * *
12 апреля 2009 года
Текстовый документ
Когда люди умирают, какими бы они ни были – богатыми или бедными, известными или безвестными, эгоистичными или не от
И если нам выпадает честь быть участником подобного откровения (в роли зрителя), мы пытаемся скрыть неудобство и оправдать в собственных глазах больного или обреченного человека. Страх смерти присущ нам, но как любое чувство он физиологичен, у каждого свой порог боли. А я скажу, что и порог принятия смерти индивидуален. При этом понять не значит принять. Второе гораздо сложнее.
Когнитивный диссонанс – видеть человека, чье имя синоним успеха в его нише, слабым морально. Но это ведь не слабость – говорить о самых главных вещах. И мы вроде как понимаем, а неудобство остается, с ним можно свыкнуться со временем, но не без усилий. И когда человек находит поддержку в религии, мы псевдотолерантно, понимающе-снисходительно, заговорщицки качаем головами. Пока нас самих как следует не тряхнет. Пока к нам не подберется поближе да не схватит ни с того ни с сего за шиворот. До этого мы слабы. Мы как Кафка, только наоборот – одетые среди голых. И поэтому нам не больно. У нас нет нерва, он аккуратно скрыт за материей плотного костюма.Может, мы и счастливчики, ведь существа с обнаженными нервами долго не живут – такой урок нам преподает русская поэзия. Есенин, Ахматова, Цветаева, декаданс, игра, свободные нравы, бесправные сделки, беспросветное одиночество. Мы думаем, что ограждены своими условностями, а на самом деле мы просто напуганные маленькие дети, которые отказываются взрослеть.
* * *
12 марта 2009 года
Москва
– Помнишь, ты делала репортаж про N?
Мы пьем кофе. Ведем светский разговор. В Москве кризис, но никто из нас его не чувствует. Наверное, его ощутили какие-то другие люди. Мы сторонние наблюдатели. Креативный класс.
– Да, помню, в ресторане, он уже открылся, интересно? Там неплохо, очень даже, необычно так. Правда, ехать неудобно, вечные пробки.
– У него проблемы, говорят, с кредиторами.
Удочка. Сплетня. Скучно.
– Ну, сейчас у всех проблемы – больше или меньше, особенно в их отрасли, где куча начатых проектов и надо теперь искать соинвесторов. Но там, как мне рассказывали, такое покровительство, что если у них останется даже один-единственный шанс, они выстоят. Ну а если совсем все запущено, то как-то аккуратно эта проблема решится. Не позитивно, но по миру его тоже не пустят, ну и национальным посмешищем вряд ли сделают.
– Да, тем более он выключил, видимо, свои гуру-замашки. Заметь, ирония судьбы – как только люди забывают, что, в общем, этим днем не только самим себе обязаны и начинается головокружение
– Ну, мне кажется, при этом он не бесталанный человек.
– Безусловно, безусловно… Кто спорит.
Почему-то в последнее время мир рушится на тех, кто выстраивал агрессивную пиар-стратегию. Мельтешение везде. Лекции, встречи, назидания.
Я не анализирую, констатирую, мне в общем-то все равно…
– Но они там все, знаешь, такой типаж – русский мужик. Не особенно интеллигентные, кроме него, остальные и говорят плохо: не очень понятно, что, собственно, сказать хотят. Здесь специфика бизнеса – выживают вот такие мужики. Он среди них просто относительно причесанный, глянцевый, ну и отчасти благодаря этому публичный; там есть и не менее значимые люди в доле. Ну, и этот задор мужицкий, и амбиции заполнить собой все пространство – это кого-то раздражает, а меня нет. Это такой тип личности.
– Да, таких несет обычно…
– И при этом это и мешает. Когда нужно было вовремя остановиться и подумать стратегически и о рисках, их все еще несло. Отсюда и проблемы с долгами.
– Как ты думаешь, выкарабкается?
– Уверена. Но не потому, что придумает что-то оригинальное, просто его прикроют. Он на самом деле, очень сильно в тень ушел, как я понимаю. До этого он был везде, а сейчас ни слуху ни духу. Для него это большая травма, он же никогда в жизни ничем не рисковал, не привык к такому прессингу.
– Совершенно верно. Он всегда был под крылом. Слушай, а как там твоя бизнес-школа? Все-таки в Америку поедешь?
Так банально. Будто бы тебе-интересно-чем-я-занимаюсь-потому-что-я-твой-друг. Скучно. Но в тысячный раз…
– Да, наверное, в Америку. Там самые лучшие школы, общеизвестно. Ну, в целом, – мне сейчас чем дальше, тем лучше.
– А что в Лондон не хочешь?
– Не знаю даже. Лондон как-то опасно близко к Москве. Шучу.
– У меня племянница там училась, в Лондонской школе бизнеса. У них половина направления были русские.
– А потом она работать в Лондоне осталась?
– Да, сначала в инвестбанкинг хотела, но ей объяснили, в кого там женщины превращаются через полгода. А она такая, как ты, модная, но упертая, пока ей пальцем не показали на пару экземпляров – не верила. В итоге стала маркетингом заниматься, но, по-моему, сейчас больше тусуется, да и замуж пора.
– А сколько ей лет?
– Двадцать восемь. Вообще, в Лондоне, конечно, поздно семьей обзаводятся. Она еще, смешная такая, говорит: «Приезжаю в Москву и прямо чувствую гнет общественного мнения». Вроде ничего не говорят, но про себя думают, что замуж давно пора. Кажется ей, наверно. Впрочем, я не специалист.
– Нет, не кажется, стопроцентная правда. Но не надо обращать внимания, никто лучше тебя не знает, что тебе нужно. А как там сейчас в кризис?
– Увольняют, хорошо так увольняют – особенно финансовые компании. Но при этом русские нужны, потому что рынок развивается, нужны люди, которые хорошо знают русский язык. Лена говорила, что в Лондоне больше трехсот тысяч русских.
– Вообще да, Лондон у нас в моде.
– Их даже зовут «челски». Часто путают с поляками, но поляки обычно работают в сфере обслуживания, а русские приезжают с деньгами – либо учиться, либо работать в хороших компаниях.