Девчонки
Шрифт:
Но куда бы мы не поступили и где бы не оказались наша жизнь уже никогда не будет прежней. 10 лет школьной жизни закончились, а с ними и официально закончилось детство. Воздух пропитан возбуждением и страхом, предвкушением и сомнениями.
« Как вы представляете меня через 10 лет»? вдруг спрашивает Машута.
Я закрываю глаза как в спиритическом сеансе и говорю загробным голосом: «Ты станешь министром. Не вижу чего именно, но точно министром. Вижу вокруг тебя толпу подчинённых, репортёры берут у тебя интервью, тебя возит на машине собственный водитель…»
«А дети? А муж?» – она явно расстроена незаконченностью
«Вижу высокого бородатого мужчину и мальчика с зелеными глазами». Машута смеётся и обнимает меня.
Мне вдруг приходит в голову мысль – «а давайте все запишем на магнитофон? Как мы представляем друг друга через 10, нет….20 лет. А через 20 лет встретимся и прокрутим?» Идею поддерживают с энтузиазмом.
Я открываю шкаф где стоит старый неподъемный бабинный магнитофон и нажимаю кнопку записи.
«Готовы?»
Глава 2
Элька
Пожалуй никого в школе так не уродовала школьная форма как Эльку Гольдман. Высокая, крупная девушка с рано развившимися формами она была создана чтобы носить сарафаны в пол или джинсы клёш с майками-разлетайками. Длинные прямые черные волосы на прямой пробор, умные, слегка ироничные тёмные глаза, нос чуть с горбинкой. В свои 17 она выглядела на 25. Возможны поэтому школьная форма смотрелась на ней так нелепо. Она и сама остро ощущала всю несуразность школьной формы, белых носочков, косичек и бантиков. Но протест в нашей школе жестоко подавлялся. Я не раз была свидетелем того как наша завуч Нонна Ивановна (за глаза просто Нонна) которую боялись не только дети, но кажется и учителя, собственноручно держала Элькину голову над умывальником пока та смывала косметику.
В Нонне Ивановне было 180 см роста плюс туфли на десяти сантиметровых каблуках. Когда Нонна двигалась по школьному коридору, передвигая ноги на гигантских шпильках с грацией жирафа и вытягивая длинную шею в поисках очередной жертвы, школьники жались к стенкам. Волосы она собирала в тугой, высокий узел на голове что прибавляло ей еще 15 см росту.
Моя мама работала в одном конструкторском бюро с мужем Нонны, невысоким, тихим, лысоватым мужчиной. Когда я училась в девятом классе всё конструкторское бюро с мужьями, жёнами и детьми поехало на пикник на правый берег Днепра.
Водки было много, инженеры как-то очень быстро напились, расслабились, мужчины стали щипать чужих жён за мягкие места. К вечеру начались песни и пляски. Никогда не забуду своего изумления когда я увидела нашу Нонну с распущенными волосами, в подвязанной и закрученной узлом высоко на бедрах юбке лихо отплясывающую у костра под нестройное « ты ж мэнэ пидманула, ты ж мэнэ пидвыла».
Забавно что после этой вылазки на природу я не стало меньше ее бояться. Пожалуй даже наоборот – боялась я её просто до обморока. И совершенно напрасно. Я была ей абсолютно неинтересна.
Нонна чуяла бунтарский дух как собака чует сосиску. В Эльке она его явственно чуяла. Её расширенные ноздри улавливали запах сигареты втихаря выкуренной на перемене, зоркий взгляд подмечал ресницы слегка подведённые тушью и бесцветный лак на ногтях.
Но
С устными экзаменами было ещё хуже. Элька терялась, краснела, бледнела и еле слышно бормотала про «Москоу зе кэпитал оф ЮЭсЭСР» и «Ленин из зе лидер оф комунист парти» даже если вопрос был о раннем творчестве Шекспира. Тут уж Нонна отрывалась по полной программе «А расскажи ка нам, Элина» – вкрадчиво начинала она – долго ли Владимир Ильич Ленин писал «Ромео и Джульетту?» Класс ржал как стадо лошадей. Элька стояла у доски как жертвенное животное у алтаря. Мне было мучительно ее жалко, но что я могла поделать?
Элька получала двойки по английскому и по поведению с записью в дневнике взывающей к родителям заняться воспитанием ребёнка.
Элькина мама была свободный художник. Это означало что она нигде не работала и рисовала когда хотела. Понятия не имею была ли она талантлива, но она безусловно была иконой стиля среди всех мам школы. Думаю даже сейчас, по прошествию 40 лет она смотрелась бы элегантно на улицах Парижа или Лондона. Субтильная, с точенной фигурой и модной короткой стрижкой на светлых волосах, она редко улыбалась, всегда была как-то отстранено холодна, как будто это вовсе не ее квартира и не ее семья и она по ошибке сюда зашла. На свою младшую дочь она всегда взирала с лёгким недоумением, будто не понимая откуда вообще взялась эта крупная, черноволосая девушка, с которой постоянно какие-то проблемы.
В их доме было огромное количество всяких безделушек сделанных её руками а также руками девочек – у Эльки была старшая сестра Инна – какие-то гобелены, коврики, развивающиеся шторки в дверях, подушечки на креслах с вышитыми узорами. Начатое вязание и вышивка всегда валялись на диване.
А ещё в гостиной стоял рояль. Не знаю играл ли кто-то ещё в семье но Элька часто играла Рахманинова. Она любила открывать окна и дверь на балкон, потом садилась за рояль и квартира наполнялась музыкой и под музыку развивались шторы на окнах и дверях. На протяжении всей жизни Рахманинов для меня остался неразрывно связан с Элькой и развивающимися на сквозняке шторами.
Элькин папа работал начальником строительного треста. Это был высокий, обаятельный мужчина который, в отличие от своей жены, умел улыбаться и любил пообщаться с подругами дочери. Думаю, что Эльку не выгнали из нашей престижной школы только благодаря тому что папа снабжал школу строительным материалами.
Однажды, кажется мы учились в шестом классе, нас рано отпустили из школы. Возможно умер очередной генсек. В начале 80х, после смерти Брежнева, они повадились часто умирать. Мы поехали домой к Эльке. Пока мы раздевались в прихожей, из родительской спальни выскочила какая-то незнакомая женщина, а следом за ней Элин папа. Элька быстро провела меня в свою комнату и совершенно спокойно объяснила – «это папина любовница, Вика. У мамы тоже есть любовник – дядя Игорь, художник-модернист. Они ждут пока я школу закончу чтобы развестись». В далёком 83м году в небольшом советском городке на Украине такая Санта-Барбара была не очень типична и сильно поразила моё детское воображение.