Девчонки с нашего двора
Шрифт:
Я переехала из нашего дома вместе с родителями, когда училась в восьмом классе, и с тех пор Таньку не видела. Она оказалась гораздо выше меня ростом. У нее полные стройные ноги и прямые плечи, накрытые копной иссиня-черных волос. Все портит выражение лица. Будь оно другим, Танька смогла бы стать фотомоделью.
— Здравствуй,
И вдруг она ответила:
— Здравствуйте. Извините, я тороплюсь! — и шмыгнула куда-то мимо.
Может быть, она узнала меня сходу и решила, что я опять стану ее дразнить? И она тоже знает, что можно сказать: «Извините, я тороплюсь» — и не остановиться возле тех, кому не терпится посмеяться над тобой? Значит, к этому знанию приходят все — независимо от интеллекта? И все приходят поздней, чем нужно?
Как ни старалась, я не могла припомнить Дашину маму. Какая-то Лариса. Одна из дочерей в большой семье, она, став взрослой, угодила в тюрьму, и не за что-нибудь, а за убийство, оставив на попечение родных красивую глазастую девочку.
Мне дали прочитать приговор. Бессмысленная история про то, как пятеро пили вместе. Из них — только одна женщина, мать маленькой девочки. Впрочем, все эти ребята были одноклассники, давным-давно знавшие друг друга. Напившись, четверо почему-то ополчились против одного, такого же, как и они, выпускника школы для умственно отсталых, и после, на допросе, никто не мог сказать, что стало причиной для вспыхнувшей враз ненависти. Впрочем, разве когда-нибудь за всю историю людей какой-то представитель стаи мог рассказать, из-за чего он заодно с другими вдруг начинает ненавидеть кого-то из своих собратьев? И почему именно этого, а не другого? Можно ли было требовать подобного отчета от умственно отсталых?
Действовала четверка, однако, дружно, слаженно. Кто куда бил, описывалось подробно и повторялось много раз, как будто кто-то хотел нарочно сделать протокол
Девочка Даша и до ареста мамы жила с бабушкой, отца у нее никогда не было, и в ее жизни, в общем, ничего не изменилось. Она подошла, когда я сидела на скамейке. Я подхватила ее на руки, она свернулась у меня клубком.
— Пускай у тебя спит, — говорила мне Дашина бабушка — Танина мама. — Я так устала. От детей, от внуков.
Я вспомнила, как она оставила Таньку лежащей без сознания на целый день и подумала, что устала она раз и навсегда когда-то очень давно.
Мне было страшно, что она меня узнает — но она не узнавала. Она глядела на меня как на благодетельницу.
— У вас там в газете тоже ведь люди работают? Может, у кого дети выросли? Может быть, вещи соберешь, какие не нужно, принесешь мне?
В ней не было уже этой особой гордости.
— Не вздумай и вправду ей что-то нести, — сказала мне потом Софья Ивановна. — Думаешь, мало ей носят? Она все подарки продает на рынке. Лучше помоги девчонку пристроить куда-нибудь. А то ведь пропадет она…
Я и сама знала, что пропадет. Девочка сопела в мое плечо. Плечу было тепло и мокро. Она была еще очень мала. Конечно, никому и в голову не придет во дворе заниматься травлей такой малышки. Окружать ее и кричать хором: «Олигофренка!» Да сейчас еще даже не видно, умная она или нет. А вот когда подрастет… С чего бы ей в самом деле быть умной?
Интересно, куда надо звонить насчет таких маленьких? Завтра же с утра позвоню…
— Уснула? — говорила тем временем бабушка. — Может, занесешь ее в дом — тихонько? Чтоб не разбудить… Чтоб тихо, тихо без нее было…