Девчонки и мальчишки
Шрифт:
— В лесу.
— Эх, хорошая житуха: лежи и плюй себе в небо!
— Ага, — согласился я, — а оттуда все на тебя опять летит!
— А ты что ж, недоволен? — спросил Мишка.
— Доволен. Только делать нечего.
— Ох, смехотура! «Делать нечего!» Да вот, пожалуйста, бери лопату и ковыряйся с нами от зари до зари. Хочешь? — И Петька шутя протянул мне лопату.
— Спасибо, — сказал я. — А что копать?
— Ну вот хоть яму под стояк: два метра на метр.
Я подошел к указанному месту и нажал ногой на лопату.
Парни
В обед Петька и Мишка из принесенных из дому свинины и картошки сварили себе на костре гуляш. Вернее, варил его я: начистил картошки, нарезал свинины с луком и положил в кастрюлю с водой. Теперь у меня уже был опыт.
У ребят третьей ложки не оказалось, и я ел свой первый трудовой гуляш широкой щепкой с заостренным концом. Лопаточкой я подхватывал картошку, а на острие насаживал мясо.
Петька дал мне большой ломоть хлеба, но я его разделил на две части и одну половинку спрятал под бревна. А из трех широких лопухов, скрепленных между собой тоненькими щепочками, я соорудил плошку, и Петька наполнил ее густым гуляшем — для Владимира Сергеевича.
О нем я помнил все время. Как он там один? Как чувствует себя?
Когда мы, сидя по-турецки вокруг кастрюли, «навалились» на гуляш, Мишка случайно обернулся, посмотрел вдоль улицы и прошептал:
— Кажись, моя любовь идет! Коляскин!
— А кто он у вас тут? — спросил я.
— Председатель колхоза, — ответил Петька и стал газеткой обтирать свою ложку.
К нам подходил высокий человек в синей сатиновой рубахе, подпоясанной узким кавказским ремешком. Лицо у него было морщинистое, черное от загара. Он шел быстро и тоненькой хворостинкой охлестывал свои пыльные сапоги.
Мишка и Петька встали. Я тоже.
Коляскин остановился около четырехугольной траншеи и молча осмотрел ее.
— Значит, на точке замерзания? — наконец сказал он.
— Нет, почему же, Иван Спиридонович… — ответил Петька. — Вон мы уж сколько заложили. Сегодня закончим забутовку, а завтра уж цоколь начнем гнать.
— Да что ты меня завтраками кормишь? — вдруг вскипел Коляскин и с силой хлестнул хворостинкой по сапогу. — По договору уже клуб должен стоять, а у вас?
— И будет стоять! — сказал Мишка. — Людей вот не хватает.
— А ты что, не знаешь, где люди? В поле! Я вас специально освободил, а вы? То у тетки Ефросиньи на крыше подхалтурили, то у Тимофея сарайку поправили…
— Ну, просит же народ… Мы ведь после работы… — опустил голову Петька.
— Я видел, как после работы. Чуть председатель в район, так они уж пошли налево! И цемент бросили из баржи разгружать?
— Да ладно тебе, Иван Спиридоныч, — попытался улыбнуться Мишка. — Сделаем — сам похвалишь за ударный труд. Вот садитесь с нами обедать.
— Не буду! — сердито сказал Коляскин.
Петька огорченно бросил свою ложку в кастрюлю, и она черенком воткнулась в гуляш.
Председатель повернулся и быстро зашагал от нас.
— Товарищ Коляскин! Товарищ председатель! —
Иван Спиридонович оглянулся.
— Здравствуйте, — вежливо сказал я. — Вот у вас людей не хватает, возьмите, пожалуйста, меня, а? И у меня еще двое приятелей есть! Они тоже могут!
— А ты сам-то откуда? — прищурив глаза, спросил председатель.
— Из Москвы!
— Из дачников, что ль?
— Да вроде бы, — почесал я себе затылок. — Мы… в шалаше…
— А-а… слыхал. А какие документы у тебя?
— Могу привезти из дому школьный дневник, достаточно?
— Если паспорта нет — достаточно. А что умеешь делать? — Иван Спиридонович пощупал у меня мускулы на руке.
— Да я… куда пошлют!
Председатель усмехнулся и, вертя в воздухе хворостинкой, задумался. Потом сказал: «Идем!» — и пошел обратно к стройплощадке.
— Вот что, вы, работяги! — обратился он к Петьке и Мишке. — Назначаю к вам ученика. Парня не обижать. Ясно? А ты, одним словом, — он повернулся ко мне, — будешь помогать им, что скажут…
Я кивнул головой.
— А на шалашное пропитание, — продолжал он, — я тебе сейчас дам записку, и ты получишь аванс. Картошку там, кислой капусты, огурцов. В общем с голоду у меня не помрешь. А там под конец — полный расчет…
Когда председатель ушел, Петька хлопнул меня по плечу:
— Вот как у нас люди растут! От горшка два вершка, а уже строительный рабочий.
У меня было очень радостно на душе. Назначение на работу произошло так быстро, словно по мановению волшебной палочки. И даже аванс уже можно получить! Так это на каждые летние каникулы можно в колхоз выезжать! И кормежка будет! Красота!
Легенда о любви
Под вечер в рогожном куле, который я взял у тети Груни, я нес к Владимиру Сергеевичу из колхозной кладовки мой «аванс».
Выдал мне его одноглазый мужичок. Мне казалось, что он в колхозе какой-то большой начальник, а на самом деле это был простой кладовщик. И притом пьяный. Вместо полупудовой гири при взвешивании картошки он поставил на весы пудовую. А отпуская килограмм меду, он ошибся на полкило. Потом, правда, он заметил свою ошибку и набросился на меня за то, что я его не поправил. Но мне, вошедшему со света в полусумрачную кладовую, просто не было видно ни гирь, ни чашек весов.
Выдавая мне квашеную капусту в кочанах и огурцы, он приговаривал:
— Вы небось уж сегодня дернете! Закус богатый! Ежели что, можете позвать. Я к вашим услугам. А чего это председатель так расщедрился: и на работу поставил, и вот уж продукты, пожалте!
— Строительных рабочих готовит, — ответил я.
Мне было противно смотреть на этого человека. И хоть неудобно было себя хвалить, я добавил:
— Он почувствовал, что человек хочет по-настоящему работать.
— А я, значит, не хочу? — насторожился одноглазый. — А ну-ка, клади капусту обратно за оскорбление при служебных обязанностях!