Дева. Звезда в подарок
Шрифт:
Пройти ей удалось ровно до середины. Пока лезла сквозь железные нагромождения, пока ступала на первые доски, все было еще ничего. Но как только ее взгляд упал на бурлящий поток, стоило ей один раз промахнуться, пытаясь ухватиться за трос, как силы изменили ей. Она застыла на железном бортике, прижалась к холодному тросу и закрыла глаза. Она все ждала, что вот-вот успокоится дыхание, вот-вот перестанет так сильно колотиться сердце, вот-вот перед глазами прекратят плясать зеленые искры. Но перед мысленным взором продолжала бежать веселая вода, отчего кружилась голова, к горлу подкатывала тошнота, трос выскальзывал
Может, обратно? Но там была та же река, тот же трос, и ноги так же отказывались сделать хотя бы шаг.
Потом Юле показалось, что она падает, потому что мост задрожал.
«Ну, вот и все!» — успела подумать она, ожидая, что сейчас рухнет в воду. Но тут сзади ее подхватила сильная рука.
— Не торопись, — прошептал ей на ухо Петро. — Наступай туда, куда показываю.
— Я не могу, — сквозь сведенные зубы прошептала Юля.
— Можешь! — Ткаченко силой отодрал ее руку от троса, за плечи развернул в сторону противоположного берега. — Доску перед собой видишь? Шагай!
Легкий толчок в спину заставил ее качнуться, нога сделала шаг инстинктивно.
Петро встал рядом, просунул руку под рюкзак, крепко обнял за талию. Юле оставалось только схватить его за плечо и пойти вперед.
Доска, еще доска. Юля смотрела не на свои ноги, а на Петькины. Шнурок на левой кроссовке был развязан. Он болтался, и Юле все хотелось сказать, чтобы он его завязал, но Ткаченко раз за разом заставлял ее двигаться, не давая возможности говорить, останавливаться, бояться.
Шаг, еще, еще. Скрипит доска, свистит ветер в тросах, вспенивается выброшенная на камни вода. И вот под ногами уже ничего не качается, но они продолжают дрожать, и так не хочется, чтобы Петро разжимал объятия. Потому что с ним так надежно, так… правильно.
— Не отпускай, пожалуйста, — прошептала Юля, развернулась и со всей силой прижалась к опешившему Ткаченко.
— Тише, тише, — пробормотал Петро и осторожно погладил Юлю по голове.
8. Перевал
Девы беспокойны, хотят все обдумать, прежде чем начать действовать. Страх разочарования объясняет осторожное отношение Девы к любви. В личных отношениях Девы довольно холодны и сдержанны. Они нечасто щедры на похвалу, не склонны к сочувствию и сердечности, но тверды, последовательны и дают искренние советы.
— Странная ты. — Ткаченко поднял мелкий камешек и бросил в мутно-стальную воду.
— Ничего не странная! — вспыхнула Юля, отлично понимая, что странная, да еще какая!
Долгую минуту она не могла оторваться от Петро, руки словно окаменели. Она прятала лицо у него на плече, чувствуя, что краснеет, но не в силах была прервать объятия. Но и Ткаченко хорош — если ему все это так не нравится, мог бы и оттолкнуть. Нечего изображать из себя статую. Но он держал ее, гладил по голове и еле слышно шептал: «Тише. Тише. Тише».
И вот теперь они сидели на берегу, Юля боялась смотреть в его сторону. Вода перед ней шумела и пенилась, словно возмущаясь упущенной возможности поживиться.
— Тебя не поймешь! — Еще один камешек взлетел в воздух.
— Олег Павлович говорил, что в воду ничего бросать нельзя, местные духи обидятся. — О чем она говорит? Какие духи? Надо признаться в любви, а не
— Камни бросать нельзя, а миски мыть можно? — усмехнулся Петро, поднял следующий камешек, покрутил его в руке, положил рядом с собой. — Тебя как будто заморозили в детстве.
— Что? — Нет, она не могла больше сидеть. Сидеть и спокойно все это слушать.
— Ты как партизан. По тебе ничего непонятно. Ты все время молчишь.
— О чем я должна говорить? — Юля прошла вверх. К основанию моста был прислонен лист картона, на нем черным углем было выведено: «Ушел в Акташ. Вася». — Пожалуйста. — Она повела рукой в сторону «записки». — Эсэмэска. Какой-то Вася ушел в Акташ.
Петро с силой метнул камень, и он упал у далекого противоположного берега.
— Ладно. — Ткаченко легко поднялся, прыгнул с ноги на ногу, прогоняя оцепенение. — Я первый скажу. Это же ты была в чате под именем «Снежинка»? Ты когда в клуб пришла, я почему-то сразу об этом догадался.
— Догадался? — Юля в замешательстве стала заправлять локон за ухо, а он все выпадал, заставляя ее еще больше нервничать.
— У тебя взгляд, как у Снегурочки, — холодный. Ты особенная, не такая, как все. Смотришь, словно оцениваешь. С тобой иногда заговорить страшно — скажешь что-то не то, и все, испепелишь взглядом.
— Тогда уже скорее заморожу, — усмехнулась Юля. Никогда она не думала, что ее молчание может вызывать такие эмоции. Это она боялась подойти, боялась заговорить первой. А выходит… Боялись… ее? — Ты поэтому взял дневник? — догадалась она.
Петро качнул головой.
— У Фединой есть подруженция. Машей зовут. А брат у нее Коля. — Ткаченко пнул картонку с сообщением о перемещении таинственного Васи. — Симпатичная девчонка. К нам в клуб ходила. Как-то мы сидели с парнями… — Петро отвернулся, посмотрел на реку, на медленно поднимающийся склон, на видную еще отсюда заимку, на зеленые горы. — Колька там был. Я так понимаю, это он передал своей сестре, что я считаю ее симпатичной. Она решила, что это признание в любви.
— Она тебя любила? — Юля удивилась, как легко произнесла последнее слово.
— Не знаю, — пожал плечами Петро. — Может, для нее это была любовь. Но только на следующий день все уже знали об этом. Она завела дневник в Интернете и стала каждый день вывешивать записи на всеобщее обозрение.
Ткаченко неприятно было вспоминать об этом. Он бы перекидал все камни Алтая в веселые воды реки Орой и Чуя, лишь бы рассказывать вообще было нечего, лишь бы той истории не произошло. Он пытался с Машей разговаривать, но она его не слышала, каждое его слово, каждый взгляд воспринимая как знак внимания. Эти безобразные рассказы с подробностями, которых не было, эти ее бесконечные восторги… Они мгновенно стали звездами. Вся школа несколько недель обсуждала только их отношения. Ткаченко оставалось только беситься, молча снося ухмылки и комментарии. Петро был готов каждому объяснить, что это вранье, что если он по всей школе ищет Машу, то не за тем, чтобы в очередной раз признаться в любви, а чтобы объяснить ее бестолковой кудрявой голове — то, что она делает, гадко и пошло. Но уже наутро он получал новый рассказ о том, как стоял перед Машей на коленях, как держал за руку, как обещал свернуть горы, а заодно шею противному физруку.