Deus ex machina
Шрифт:
Аодан нес эльфа, словно бы заключив с ним договор: оба они были лазутчики Элда, и теперь вокруг них змеились реальностью грани Холодного Железа, но – они оба могли разбойничать! На невзыскательный взгляд эльфийские кони не скачут, но – скользят, но шаг за шагом, как со ступеньки на ступеньку – как солнечный луч, когда он лежит на ступенях и словно бы ступенчат! Вот так переступают эльфийские кони, когда они мчатся в мире богов и людей.
Одновременно с ними (с эльфом и его конем) точно так же мчатся на Восток, на Север, на Запад и на Юг другие Перворожденные лазутчики: Брадхит – Широкий Очаг, Далйет – Тенистый Лист, Кервален – Победитель и Банберн – Светлый Ручей, которым их стороны горизонта выпали по жребию! Ибо сейчас эти эльфы несли
Аодан, не знаясь с усталостью и даже как бы перед ней зазнаваясь, все так же скользил по пожухлому зною травы и тенью прибавлялся к тенистым кустам; они уже миновали несколько человеческих хуторов. Когда Лиэслиа наконец различил вдали (то есть выделил, а не расчленил) прохладную зелень небольшой рощи – этакого березового хутора! – переплетение пространств, переплетение природ средней полосы и степей; где, как не в пограничии, совершаться свершениям? Переплетение природ для имущих настоящее зрение как факел в ночи – когда вокруг якобы ясный день: пересекаются оси и параллели птолемеевых (всего лишь трехмерных) глобусов – не высекая искр сверхновых звезд, ибо зачем? Все, что вокруг, есть и так! Оба они, эльф и его конь, были хорошо видны Ночной Всаднице.
Аодан, не знаясь с усталостью и даже как бы зазнаваясь перед ней (повторы, старые тела событий, но – с новой душой!) готовился (не как блюдо для поедания, но – где-то тоже для разжевывания истин!) уже вступить в прохладу – или это тень березовой зелени готовилась потеснить его душу? Не только кони, но и вещи эльфов одушевлены – и вот тень березовой зелени готовится отщипнуть частицу этого одушевления! Тень готовится попросить себе толику места под солнцем… И вот здесь (пока еще тень готовится) Аодан взвился на дыбы!
Аодан заржал. Холодное ржание вознеслось к холодному юго-восточному (сейчас горизонт простирался именно там) небу; Холодное Железо неизбежного грядущего (данного нам сверх ощущений) опять встретилось с Холодной Бронзой пристрастий (то есть воспоминаний о прежних – еще человеческих – плоти и крови) самого Лиэслиа… Но плоть человеческого сердца не успела бы ударить, а в руке эльфа (никогда не касавшейся уздечки, зачем?) уже сам собой сплелся лук, другая рука уже накладывала (почти как накладывают заклятье) стрелу – плоть сердца не успела бы ударить, зачем? Неоспоримое (эльфийское) превосходство не в плоти.
И вовремя (впрочем, иначе и быть не могло), ибо из тени берез под копыта коню бросились (вот как бросают просо) несколько темных тварей; вздыбленный скакун (представьте белое лето, Петроград, Медный Всадник) уже продавливал головой небосклон, и в воздухе остро запахло отсутствием запаха жизни – твари были темны, но без живой тьмы! Действительно просо, действительно горсть неживой простоты…
Когда все течет (или бросается горстью), но – мимо, можно просто плыть по течению и НИЧЕГО НЕ ПРЕДПРИНИМАТЬ, и трупы простых тварей просто-напросто проплывут мимо, достаточно подождать – когда бы все действительно текло мимо! Аодан, посреди этой бесконечной и мимолетной секунды наконец опустился на передние копыта; лук в руке Лиэслиа рыскнул, стрела оперлась взглядом своего острия о цель и – остановила ее стремительность…: Твари не растаяли в небытии, но – стали отодвинуты в сторону! Узнали свое место, замерли в отдаленном (и навсегда отделенном от эльфа) прыжке. Но на их место заступило другое «сейчас»: в роще гневно билось гордое и храброе сердце ведьмы.
Кусты раздвинулись. пешая Ночная Всадница выступила навстречу эльфу. Березовая роща как бы отступила от нее или отпустила ее, стали видны (ибо стали отделены) ее черты: внешне просто пешая путница в пестрых скоморошьих одеждах – или,
– Вижу, ты владеешь простыми чарами, раз уж отпугнул моих псов!
Лиэслиа молча смотрел на ее притворство.
– Пусть тебе, сам по себе ты мне не нужен, нужен мне только твой конь, Я оставлю тебе жизнь и даже, пожалуй (сказала – как пожаловала!), даже и души твоей не трону; пожалуй, даже и оружие (вдруг кто еще решит обидеть?) оставлю тебе; спешься и ступай своей дорогой, – сказала эльфу на вид очень милая и кроткого вида девушка… Лиэслиа молча смотрел на ее притворство!
Внешне она близко напоминала (как бы бесконечно приближаясь – и не касаясь!Ибо ее скоморошество - истаяло, и она перекинулась сама в себя) Орлеанскую Деву, какой ее изображают (или уже изобразили, или еще только будут изображать) на средневековых гравюрах: головка немного склонилась, глаза чуть долу, торжественное платье до пят и средневековый (как бы даже подмигивающий – ибо века!) головной убор. Почти скрывающий волосы, и в правой руке нежный (ибо на вид парадный) меч… Лиэслиа заглянул за ее притворство!
–… – сказала стрела в его луке, то есть эльф вынул ее и опустил обратно в колчан; то есть лук вместе со стрелой (как же им разлучиться?) опять оказались приторочены к седлу, и только тогда девушка улыбнулась:
– Ну что ж!
На деле она ничего не сказала, но – ответила! На деле вместо нее заговорило (и принялось все вокруг заговаривать) ее ожерелье (золотые кольца, продетые друг в друга – шерочка с машерочкой – то есть никакого соперничества, никаких спихиваний друг друга со снежной горки духовных иерархий!), лежащей на высокой груди – и только тяжесть золота указывала, что в гордом сердце (на котором лежит ожерелье) присутствует избыток плоти… Понимай, не жира и мякоти! Но ее горячая гордая кровь кажется какой-то упрощенной, птолемеево плоской.
– Ты тоже владеешь слишком простыми чарами, – мог бы ответить ей эльф, но – зачем?! То есть что за этим последует? Да и «слишком» не значит «почти», ибо – любую гордость следует чтить. Поэтому он подождал и дождался: пешая Всадница взмахнула ( или легко повела, за собой увлекая) мизинцем на левой руке… Конечно же, это был отвлекающий маневр.
На эльфе, как и на ведьме, не было никаких доспехов. Даже зеленый шервудский плащ Лиэслиа (ничуть не похожий на полотно, когда-то или когда-нибудь обнаруженное в Турине) был им успешно забыт где-то в Элде и – хорошо! Ибо сейчас оказался бы избыточен. Поэтому сейчас Лиэслиа ничем не отличался от эльфа, пребывающего в пути, скользящего меж событий и некасаемого… А вот его конь непонятен был разве что слепому! Поэтому этот «слепой» сказал «посмотрим» и взглянул, точнее, попробовал взглянуть:
– Ну что ж! – сказала ведьма (ибо все еще длилось и повторялось то самое мгновение) и улыбнулась, и взмахнула мизинцем на левой руке… Над Перворожденным и над его конем распустилась (почти как апрельский подснежник) и стала на них опускаться (почти как новогодний снег или тополиный пух) ловчая сеть, состоящая из колец белого невесомого золота – только слепой проглядел бы такую ее невесомость! И только своевольный вложил бы в нее свою волю. Разумеется, это был отвлекающий маневр.
Лиэслиа не сделал ни того, ни другого (хотя и то, и другое ему себя предлагали), хотя и знал, что иногда следует умножать сущности; на Лиэслиа, как и на Ночной Всаднице, не было доспехов, поэтому эльф взял из-за спины клинок и вознес его над собой – очень просто рассекая всю невесомость ловчей сети! Причем саму сеть оставляя нетронутой… Очевидное стало более чем очевидным.