ДЕТСТВО МАРСЕЛЯ
Шрифт:
Дрожащей рукой я четыре или пять раз перекрестил его издали. Но привидение не рассыпалось, а повернулось ко мне, осенило себя крестом, бросило вызывающий взгляд на небо и, ухмыляясь, пошло прямо на нас… Я хотел крикнуть, но ужас сдавил мне горло, и я лишился чувств.
Почувствовав чьи-то руки на своих плечах, я чуть не завопил, но услышал голос Лили.
Голос говорил:
— Эге! Это еще что! Нашел время спать!
Он поднял меня; я, оказывается, упал на бок. Я пролепетал:
— Ты видел?
— А то нет! Видел, как ты стал падать. Счастье,
— О нет, — сказал я. — Это прошло. А его-то… привидение, ты не видел?
— Ничего я не видел, только опять слышал шум оттуда, сверху… Может, это впрямь охотник Мон де Парпайон… Надо быть настороже, чтобы он нас не заметил… Ну-ка погляди на мое копье!
Лили очистил ветку от коры, и она стала гладкая, как мрамор. Он дал мне потрогать острие своего «копья», отточенное, как кончик моего ножа.
Сейчас у самого края неба над Сент-Бом показались меркнущие звезды. Лили встал.
— Все готово, — сказал он. — Но еще недостаточно светло для битвы с совищами. Мы успеем зайти на Фон-Брегет, набрать воды в твои бутылки.
Я пошел за ним, шагая между росистыми кустиками лаванды.
Родник Фон-Брегет находится слева от Тауме, под небольшим утесом. Это квадратная ямка величиной с творило каменщика и глубиной примерно в два фута. Когда-то, в незапамятные времена, какой-нибудь козий пастух терпеливо долбил ее в скале, у края замшелой расселины, и ныне ямка всегда до половины полна холодной как лед родниковой водой.
Лили погрузил в воду пустую бутылку, и она, наполняясь, загулила, словно горлица.
— Вот сюда ты будешь ходить пить, — сказал Лили. — Родничок не высыхает и дает десять литров в день, не меньше!
Тут меня осенило: я нашел выход, которого тщетно искал последние несколько минут. Лицо мое изобразило тревогу, и я спросил:
— Десять литров? Это точно?
— О да! А может, даже пятнадцать.
Вне себя от изумления и негодования, я воскликнул:
— Ты шутишь?
— О, ничуть! — ответил Лили. — Если я говорю пятнадцать, можешь мне верить!
— И по-твоему, я обойдусь пятнадцатью литрами воды?!
— Как-никак ты же все это не выпьешь.
— Нет. А умываться чем?
— Да на мытье хватит и пригоршни воды. Я усмехнулся:
— Тебе — пожалуй. Но мне-то нужно намыливаться сверху донизу!
— Почему? Ты больной?
— Нет. Но пойми ты, я же городской, значит, во мне так и кишат микробы. А микробов надо остерегаться!
— А что же это такое?
— Они вроде вшей, но такие малюсенькие, что ты их и разглядеть не можешь. И значит, если я не буду каждый день мыться мылом, они мало-помалу меня заедят, и в одно прекрасное утро ты найдешь меня в гроте мертвым, тебе останется только принести заступ и зарыть меня в землю.
При мысли о таком плачевном исходе мой дорогой Лили пригорюнился.
— М-да, — сказал он, — вот пакость-то какая!
А я, бессовестный, подло на него обрушился:
— Это ты виноват! Зачем обещал, что на Фон-Брегет будет
Лицо Лили выразило отчаяние.
— Но я же не знал! У меня-то микропов нет! Я даже не знаю, как их звать по-провансальски! Я, как и все, моюсь по воскресеньям. И даже Батистен говорит, что часто мыться — противно природе и что от этого бывают болезни! А Мон де Парпайон — он ведь никогда в жизни не мылся, а ему за семьдесят, а ты погляди на него, он еще молодчик!
— Ладно, ладно, не оправдывайся! Сорвалось наше дело, и как сорвалось! Это полный крах, но, в общем, у тебя это вышло ненарочно… Судьба… Так суждено было…
Опершись на свое копье, я торжественно сказал:
— Прощай. Я побежден. Возвращаюсь домой.
Я взошел на плато. Заря оторочила алой каймой далекую гряду Святого Духа.
Но, пройдя метров двадцать, я остановился. Лили не последовал за мною, и я боялся, что он потеряет меня из виду в рассветном сумраке. Я воткнул в гравий древко копья, обхватил его руками и склонил на него чело, застыв в позе скорбящего воина. Это оказало немедленное действие. Лили мигом прибежал и обнял меня.
— Не плачь, — твердил он, — не плачь… Я усмехнулся:
— Это я-то? Я плачу? Нет, мне не плакать хочется, а кусаться! Ладно, не будем об этом…
— Дай мне твои вещи, — сказал Лили. — Раз я во всем виноват, я и должен нести.
— А твой мешок?
— Я его там оставил. Заберу днем. Теперь пошли быстро, пока они не прочли твое письмо. Они наверняка еще спят…
Он пустился рысцой впереди меня; я следовал за ним без слов, лишь порой громко и горестно вздыхая.
Издали наш дом казался черным и словно вымершим. Но когда мы приблизились, у меня екнуло сердце: сквозь ставни отцовской комнаты пробивался свет.
— Держу пари, что он сейчас одевается! — сказал я.
— Значит, он ничего не видел. Ну, живо, залезай! Лили подставил мне спину, чтобы я мог ухватиться за ту самую веревку, которая должна была служить уликой моего побега, а сейчас помогала вернуться домой. Лили передал мне мой узелок.
В вышине над последними клочьями тумана вдруг запел жаворонок; над полем проигранного мною сражения занимался день.
— Я сбегаю за своим мешком, — сказал Лили, — а потом вернусь сюда.
Мое прощальное письмо было на прежнем месте. Я вынул из него булавку, изорвал листок на мельчайшие кусочки и постепенно выбросил их за окно, затем бесшумно его затворил.
И тут в тишине до меня донеслись тихие голоса: разговаривали в комнате отца.
Отец говорил очень быстро и как будто весело, мне послышался даже смех…
Ну да, он смеялся, потому что каникулы кончились. Он ликовал при мысли, что снова увидит у себя на столе свои скучные карандаши, чернила и мел…
Я спрятал пожитки «отшельника» под свою кровать; если их заметят, скажу, что хотел облегчить маме ее ношу…
Я лег в постель, посрамленный и озябший. Я сдрейфил, я просто трус, у меня «сердце скво». Я солгал родителям, солгал другу, солгал самому себе.