Детство Левы
Шрифт:
Однажды пошли мы смотреть в «Красную Пресню» что-то наше, знакомое, любимое — то ли «Золотую пулю», то ли «Верная рука — друг индейцев», а то ли вообще что-то такое невообразимое, неожиданно выплывшее из глубин кинобудки, забытое там киномехаником с незапамятных времён — с удивительным названием типа «Скупой платит дважды». Фильм был, как я помню, не просто хороший, а даже замечательный. Великий был фильм. Хотя и не помню какой.
Мы с Колупаевым вышли из огромных дверей кинотеатра, переполненные разными чувствами.
Колупаев часто и глубоко дышал.
— Нет, а как он этого! Как он этого! — бессвязно восклицал мой дорогой друг, размахивая в воздухе могучими ладонями. — Раз! Раз!
Вдруг он остановился, переменился в лице и строго сказал:
— Знаешь что, Лёва, ты, конечно, ничего такого не думай, но я, наверно, в Америку скоро уеду.
— Как это? — испугался я.
— Ну вот вырасту и уеду.
— А…
— Ничего не «а…» — скоро уеду, это точно.
— А почему?
— Почему? — Колупаев задумался ещё глубже. — Надоело мне здесь всё. Помнишь, как он ему говорит: «Я вас ненавижу…»? Ну вот и я их всех ненавижу. Хочу дышать полной грудью, короче.
Я внимательно посмотрел в лицо своего любимого друга (сам он после столь откровенной тирады предпочел скромно отвернуться). О, как я его понимал!
— Давай вместе, а? — тихо сказал я.
— Давай… — с сомнением прошептал Колупаев.
Мы стояли, обнявшись, как два брата. Лёгкий волнующий ветерок обдувал наши разгоряченные лица. В этот момент чья-то могучая рука легла на моё плечо.
— Парень, дай двадцать копеек! — донёсся суровый мужской голос откуда-то сверху.
Я поднял голову…
И, как пишут иногда в таких случаях, подо мной разверзлись хляби земные. Вернее, я резко ощутил под ногами эти самые хляби — лучше и не скажешь — потому что колени мои отчего-то мелко задрожали и ватные ноги напрочь отказывались держать ослабевшее тело.
…Какой-то взрослый человек, в белой нейлоновой рубашке, сурово фокусировал на мне нетрезвый взгляд.
Негнущимися пальцами я вынул из кармана двугривенный и передал ему монету, как индульгенцию от всех своих прошлых и будущих грехов.
— Иди, парень! — сурово приказал нейлоновый мужчина и присоединился к своим товарищам, которые лениво и всё же с некоторой опаской смотрели по сторонам. — Иди, не обижайся…
«Где Колупаев?» — вертелось в моей голове отчаянное восклицание. «Может, его убили?». Колупаев, однако, стоял совсем недалеко, на другой стороне улицы, и отчаянно махал мне руками, делая какие-то знаки. Как выяснилось позднее, он предупреждал меня о том, что надо скорее убегать — но, увы, я не понял его жестов.
Наоборот — я решил, что опасность уже миновала. Ничего более страшного, чем грабеж среди бела дня, произойти со мной уже не могло. И тут я вдруг увидел парня лет пятнадцати, который быстро шёл мне наперерез. Я оглянулся — вокруг было опять-таки полно народа, все оживлённо о чём-то беседовали, и было совершенно очевидно, что все планировали свою жизнь.
— Че, парень, деньги отняли?
Он стоял передо
…И вместо того, чтобы подтвердить, ну хотя бы кивнуть, или просто промолчать — я кисло усмехнулся, вынул из кармана свои последние тридцать копеек (два раза по пятнадцать) и показал их сочувствующему мне доброму человеку. Мол, всё в порядке. Не волнуйтесь, спасибо. У меня всё хорошо. Я ценю вашу заботу. Я тронут вашим участием. Но не стоит об этом — не так уж всё плохо. Вот ещё тридцать копеек. Так что всё нормально. Я пошёл…
Он протянул ладонь, продолжая улыбаться, и только тогда… я всё понял.
— Не дам! — отчаянно захрипел я.
Он ничуть не изменился в лице, только высоко поднял красивые брови.
— А если по яйцам?..
Потом он быстро разжал мои пальцы, крепко перехватив другой рукой кисть, взял деньги — и легко, не оглядываясь, убежал к своим.
…Я стоял на трамвайной остановке и… нет, я не плакал. Просто мне было холодно и противно, как бывает, когда внезапно заболеешь гриппом.
Колупаев пытался как мог утешать меня.
— Лёва! — говорил Колупаев тихо и убедительно. — Это же такое место! Это гиблое место! Гнилое! Здесь нормальные пацаны вообще не гуляют. Здесь одни шелепихинские, твари, понимаешь…
— Шелепихинские, — страстно шептал мне в ухо Колупаев, — они же не люди. Для них человеческая жизнь — копейка. Они же нас ненавидят, пресненских пацанов! Они, твари, людей похищают! И буквы «ПП» на спине вырезают. «ПП» — значит «Помни Пресню». В это кино если хочешь знать — вообще ходить нельзя! Я сюда, между прочим, вообще в последний раз хожу!
— Ну и не ходи! А я буду… — вдруг упрямо и твёрдо сказал я Колупаеву каким-то сухим голосом.
Он удивленно посмотрел на меня и без слов сел на трамвай.
Ещё никогда в жизни мы не ссорились.
Дело же было в том, что я совершенно не представлял себе, что скажу папе. Ну и, разумеется, маме.
Если бы у меня оставалась ну хоть какая-то мелочь, можно было бы в конце концов что-то наврать, что-то придумать — ну, скажем, что фильм был двухсерийный, билеты почему-то дорогие, как на взрослый сеанс, ну, пришлось заплатить за Колупаева, и так далее…
Это была почти правда, которую говорить всегда намного легче.
Но говорить родителям настоящую правду — мне почему-то совсем не хотелось.
Нет, с одной стороны это было бы так прекрасно — пожаловаться, облегчить душу, ярко и полновесно описать это зверское нападение, эту подлую выходку, а в конце добавить:
— Я, кстати, знаю. Это шелепихинские. Они на спине вырезают два «П»: «Помни Пресню»… Мне ребята говорили.
И папа сразу побежит в милицию, а на место происшествия пришлют розыскную собаку. Ну или хотя бы одного милиционера с пистолетом. Он будет ходить по парку и спрашивать меня скупо: