Детская книга
Шрифт:
Когда мисс Дейс закончила, поднялась полковничья жена. Она сказала, что страна ведет тяжелейшую войну в далеких краях, что Британская империя выполняет свой военный долг в таких отдаленных местах, которых британские домохозяйки не могут ни представить себе, ни объять умом. Женщины должны охранять домашний очаг, а вопросы войны и экономики оставить мужчинам, так как это их естественный удел. Мисс Дейс выразила ответную надежду, что бесстрашные женщины, посещавшие концентрационные лагеря, где британская армия содержала бурских женщин и детей, возможно, кое-что сделали для поднятия боевого духа армии, а также морального духа страдающих буров. В зале послышался шелест и стук. Элси не знала, что такое концентрационные лагеря. Мисс Дейс обратилась к жене полковника и вопросила ее, следует ли в таком случае изгнать женщин из органов местного самоуправления и из комитетов помощи беднякам, куда женщины теперь допускались и где трудились с пользой. Нет, ответила жена полковника, она признает, что они приносят пользу на этом поприще.
Вот так всегда, сказала мисс Дейс. Ни пяди дальше. Ваше движение
Следующим докладчиком оказался не Герберт, а Феба Метли.
Элси внимательно разглядывала жену Герберта. «Она когда-то была привлекательной», — решила Элси, пожалуй, слишком сурово отнеся красоту Фебы к прошлому. Феба была в простой темной юбке и белой блузке с черно-зеленым бантом у воротничка. Черная шляпа отделана зеленой лентой. Феба выглядела кроткой и компетентной. Тема ее доклада была «Место женщины». Она первым делом поблагодарила предыдущую докладчицу за то, что та подняла тему священных ценностей и домашнего очага, ибо именно о домашнем очаге Феба собиралась говорить. При словах «домашний очаг» представляется приятная картинка: женщина в залитом солнцем домике с садиком, жарко пылающий камин зимой, стайка розовых, улыбающихся детишек, возможно — младенец на руках; женщина измышляет приятности и удобства для мужа, который вот-вот вернется после трудного и долгого дня, проведенного на службе или в клубе. У такой женщины голова занята новыми рецептами восхитительных тортов и варенья, очаровательными чехлами для подушек, оригинальными украшениями для шляпок и корсажей. На самом деле женщин, пребывающих в таком счастливом состоянии, очень мало. Обеспеченные женщины не ухаживают сами за своими детьми, не видят их иногда неделями, перепоручают заботу об их здоровье нянькам, а об их умственном развитии — гувернанткам, и как можно скорее отсылают их прочь в закрытые школы, где дети зачастую тоскуют о доме или подвергаются издевательствам. А затем богатые женщины начинают изнывать от скуки. Женщины лишаются способности мыслить, ибо их умы взращены на скудной диете из сахарных цветов, рецептов суфле и шляпных булавок. А огромное количество работающих женщин — ведь тысячи и тысячи женщин-работниц не только содержат себя и семью, но и прибираются в доме как могут, и намазывают на хлеб что удастся добыть — действительно ценят домашний очаг и всеми силами хранят его, даже если дом представляет собой одну комнатку, где спят вповалку дети и взрослые. Ибо стоит им спуститься лишь на ступень, и их ждет работный дом — злая пародия и на дом, и на работу. Таким образом, «ценности домашнего очага» — это призрак, существующий лишь на бумаге.
Но пусть женщины не думают, что все их чувство долга, прилежный труд в подобающей им сфере, у домашнего очага, дает им что-либо в глазах закона. Женщина, защищающая детей от жестокого или безрассудного отца, не имеет ни единого шанса взять их с собой, если решит спасаться бегством. Такой мужчина может заявить, что женщина, покинувшая его дом, недостойна не только заботиться о его детях, но даже видеть их — детей, в которых вся жизнь матери, — хотя бы у нее от горя разорвалось сердце. Под сладкими рассуждениями о святости домашнего очага, под пустыми словесами, воспевающими мудрость материнства, кроется жестокость. Действительно, если мужчина — хозяин, сын хозяина — воспользуется своим положением и обольстит молодую женщину, не женившись на ней, в глазах закона она одна несет ответственность за благосостояние своего несчастного дитяти. Но если мать замужем и по какой-то причине ушла от мужа, с этого момента она лишается всяких прав матери.
Чем больше распалялась миссис Метли, тем недоверчивей Элси воспринимала ее слова. Конечно, миссис Метли была права, но она слишком горячилась. Элси не хотела смотреть, как горячится миссис Метли. Ведь у четы Метли точно не было детей.
Элси вспомнила свою мать. Она работала. У нее были большие способности к своему ремеслу, но от воздуха печей она болела. Она старалась создать домашний уют. На подоконнике стоял горшок с геранью. На стене висела минтонская тарелка (второй сорт). Вся семья знала, что это значит. Они респектабельны. Кое-как цепляются за респектабельность. Элси подумала, что, пожалуй, не возражала бы, чтобы ее заперли в золотой клетке буржуазного дома — она потратила столько усилий, чтобы создать подобие домашнего очага в Пэрчейз-хаузе, не столько от стремления к уюту, сколько от сильной нелюбви к безалаберности, хаосу, неустроенности; женщины Фладдов эту нелюбовь не разделяли. А от разговоров о том, что могли или чего не могли делать или хотеть женщины, Элси становилось не по себе. Она хотела ботинки и пояс и получила их. Она хотела… хотела… хотела… жить. Но ее начинало раздражать, что она так мало думает. Если бы она проводила ночи за книгами, кем она была бы сегодня? Она подняла голову в броской шляпе, чтобы разглядеть сидящих на помосте женщин, которым желание думать и недовольство жизнью помогли столь многого добиться. Элси увидела, что темный взгляд Герберта Метли обращен на нее. Едва заметная улыбка пряталась под нитями усов, в уголках умных глаз. У Элси кровь прилила к лицу. Она опустила глаза, как ей ни хотелось выдержать этот взгляд. Она коснулась стрелы красного пояса. Герберт со своего места не мог видеть ее руки.
Третьей выступала миссис Генриетта Скиннер, фабианка. Она храбро и откровенно говорила о торговле белыми рабынями.
А кто же эти «падшие женщины»? При этих словах представляются коварные создания, которые раскрашивают себя румянами и хной, умащивают себя экзотическими благовониями, показывают хорошенькую щиколотку и сводят невинных мужчин, обуреваемых естественными потребностями, с пути истинного. На самом деле это зачастую девушки-работницы и матери-работницы; они не могут прокормить своих детей на заработок из потогонной лавочки; их мужья в результате несчастного случая не могут поднимать тяжести, махать киркой и лопатой. Это девушки-служанки, соблазненные хозяином или хозяйским сыном; когда оказывается, что они ждут ребенка, их выбрасывают на улицу без рекомендаций. Мужчины должны обуздывать свои порывы или нести ответственность за последствия.
Помона сжала руки на коленях, словно защищаясь. Она слегка дрожала, хотя на лице читалось только отстраненное внимание, как у школьника в классе, когда он на самом деле думает не об уроке, а о чем-то другом. Элси перестала прислушиваться к собственному телу и начала думать о Помоне. Что с ней сделали? Что именно она знала? Чьи белые ноги сгибались и раздвигались на фарфоровых сосудах? Позировала ли она, или он угадывал? Элси не хотела этого знать. Но она не думала, что он лепил наугад. На миг она представила себе его пальцы за работой. Она вспомнила семьи в Берслеме, где все знали, что чей-нибудь маленький братик или сестричка — на самом деле сын или дочь, рожденные от брата или отца. Там все спали рядом — тело к телу. Здесь у Элси была своя кровать, где она ворочалась, пожираемая беспредметным желанием. Жалела ли Элси Помону? Она не хотела ее жалеть. Она хотела. Хотела. Элси не верила, что кто-нибудь когда-нибудь по правде желал Этту Скиннер, а в таком случае что вообще могла знать Этта? Элси поглядела на профессора Скиннера, на его красивый профиль в пыльном свете, и подумала: а у него бывают такие порывы? Что он тогда делает? Неужто сжимает в объятиях этот круглый холмик плоти? Она разгладила юбку на бедрах.
Члены клуба мисс Дейс приготовили для докладчиков и зрителей холодный ланч с разными салатами. Элси проголодалась. Она решительно двинулась к столу, где стояли тарелки и чашки, в сопровождении Помоны, которая цеплялась за Элси, словно один магнит за другой, и шла за ней по пятам так близко, что едва не спотыкалась о ее ноги. Их заметил Фрэнк Моллет и сказал, что очень рад их видеть. Он спросил, услышали ли они что-нибудь полезное за утро, и Помона сдавленным голосом сказала: «О да, очень полезное». «А вы?» — спросил Фрэнк у Элси. «Да, полезное», — повторила она за Помоной, пытаясь сообразить, чем именно утренние речи могли быть ей полезны. Фрэнк улыбнулся. Он сказал, что мир был бы гораздо лучше, если бы больше женщин активно интересовалось этими вопросами.
Элси сказала:
— Когда я слушаю, я начинаю понимать, до чего я невежественна. Как мало я знаю и как мало думаю.
Это прозвучало сердито.
За спиной у нее Герберт Метли произнес:
— О, но вы непременно узнаете все, что нужно, и научитесь думать сколько нужно. Я так рад, что вы послушались моего совета. Я очень рад вас видеть — и вы прекрасно выглядите, — сказал он, улыбаясь и показывая глазами на пояс и ботинки. — Я выступаю сегодня, после миссис Оукшотт. Мне интересно будет узнать ваше мнение.
Элси размышляла, не спросить ли Фрэнка Моллета про чулан — не сейчас, потом когда-нибудь. Тайна давила на нее. Но Фрэнк ускользнул и начал здороваться с другими женщинами, вежливо улыбаясь. Герберт Метли сказал:
— Вам понравится доклад миссис Оукшотт. Может быть, мы даже уговорим вас ходить на ее вечерние лекции по драматургии. Я уверен, она будет очень рада вас видеть.
Он, не таясь, смотрел на красный пояс. Элси растерялась: ей захотелось отвесить Помоне оплеуху, чтобы не таскалась за ней, не мешала думать спокойно. Вот было бы здорово, если бы Помона куда-нибудь провалилась. Однако та безмятежно заявила, что тоже очень интересуется лекциями по литературе.