Детская библиотека. Том 9

Гауф Вильгельм

— Смотри-ка, кто это там внизу, — уж не наш ли старик? Он все знает и, верно, все нам растолкует. Эй, старичок! Нельзя ли вас попросить на минутку сюда? — окликнули они его; старик заметил их знаки и подошел к ним, ибо признал в них тех юношей, с которыми беседовал несколько дней тому назад. Они обратили его внимание на приготовления в доме шейха и спросили, не знает ли он, какого знатного гостя ожидают там.

— Вы, верно, думаете, — ответил он, — Али-Бану задает веселый пир или знатный гость оказал честь его дому? Это не так; но сегодня, как вы знаете, двенадцатый день месяца Рамадана, а в этот день увели в заложники его сына.

— Но, клянусь бородой пророка, — воскликнул один из юношей, —

все убрано так, словно здесь свадьба и пиршество, а на самом деле это памятный для него день печали. Как это понять? Согласитесь, у шейха все-таки несколько поврежден рассудок.

— Не судите ли вы по-прежнему слишком поспешно, мой молодой друг? — улыбаясь, спросил старик. — И на этот раз стрела у вас острая и хорошо отточена, тетива на луке натянута туго, и все же вы бьете далеко мимо цели. Узнайте же — сегодня шейх ждет своего сына.

— Так он найден? — воскликнули юноши и обрадовались за отца.

— Нет, и, верно, еще долго не найдется, но знайте: восемь или десять лет тому назад, когда шейх в скорби и печали справлял этот день по своему обычаю, — отпускал рабов и кормил и поил множество нищих, — случилось ему послать пищу и питье одному дервишу, в изнеможении прилегшему в тени его дома. А дервиш оказался святым человеком, сведущим в прорицаниях и в указаниях звезд. Подкрепившись от щедрот милостивого шейха, он приблизился к нему и сказал: «Мне известна причина твоего горя; ведь сегодня двенадцатое число месяца Рамадана, а в этот день ты лишился сына. Но утешься, день скорби превратится для тебя в день ликования, ибо знай: — B этот день вернется к тебе сын». — Так сказал дервиш. Усомниться в речах такого человека было бы грехом для мусульманина. Правда, скорбь Али не утихла, но все же каждый раз в этот день он ожидает возвращения сына и украшает дом, сени и лестницы так, словно тот может вернуться в любую минуту.

— Чудеса! — ответил писец. — А все-таки хотелось бы мне поглядеть на великолепное убранство и на шейха, как он грустит среди всего этого великолепия, но, главное, хотелось бы мне послушать рассказы его невольников.

— Ничего не может быть легче, — ответил старик. — Надсмотрщик над рабами в его доме с давних пор мне приятель и всегда в этот день устраивает мне местечко в зале, где, в толпе слуг и друзей шейха, один человек пройдет незамеченным. Я поговорю с ним, может быть, он впустит и вас. Вас ведь всего четверо; как-нибудь устроим; приходите в девятом часу сюда, на площадь, и я передам вам его ответ. — Так говорил старик; юноши поблагодарили его и удалились, снедаемые любопытством посмотреть, как будут справлять этот день.

К назначенному часу они пришли на площадь перед домом шейха и встретили старика, который сказал, что надзиратель над рабами разрешил провести их. Он пошел вперед, но не по богато убранным лестницам и не через главные ворота, а в боковую калиточку, которую тщательно запер за собой на замок. Потом он повел их по разным галереям, пока они не попали в большую залу. Здесь было полно народу: и именитые мужи в богатых одеждах, и друзья шейха, пришедшие утешить его в его скорби, я невольники всех племен и народов. Но у всех на лице была печаль, ибо они любили своего господина и скорбели вместе с ним. В конце залы, на роскошном диване, восседали самые знатные друзья Али, и невольники прислуживали им, Около них на полу сидел шейх, ибо, в своей скорби по сыну, он не хотел сидеть на праздничном ковре. Он подпер голову рукой и, казалось, мало внимал словам утешения, которые нашептывали ему друзья. Напротив него сидело несколько стариков и юношей в невольничьей одежде. Старик поведал своим юным друзьям, что это рабы, которых сегодня отпускает на волю Али-Бану. Среди них было и несколько франков, и старик обратил особое внимание юношей

на одного из них, отличавшегося писаной красотой и молодостью. Всего несколько дней тому назад шейх купил его у тунисского работорговца за большие деньги и все же уже сегодня отпускал его на волю, ибо он верил, что чем больше франков отправит он обратно на родину, тем скорее вызволит пророк из неволи его сына.

После того как всем разнесли прохладительные напитки, шейх подал знак надсмотрщику над рабами. Тот поднялся, и в зале воцарилась глубокая тишина. Он стал перед невольниками, которых должны были отпустить на свободу, и сказал явственным голосом: «Слушайте, рабы, отпускаемые нынче на волю по милости моего господина Али-Бану, александрийского шейха, соблюдите обычай, и пусть каждый, как полагается в этот день у него в доме, что-нибудь расскажет». Они пошептались между собой. Затем заговорил старик-невольник и повел свой рассказ.

Карлик Нос

Господин! Как не правы те, что думают, будто только во времена Гаруна ар-Рашида, владыки Багдада, водились феи и волшебники, и даже утверждают, будто в рассказах о проделках духов и их повелителей, что можно услышать на базаре, нет правды. Еще и в наши дни встречаются феи, и не так давно я сам был свидетелем одного происшествия, в котором принимали явное участие духи, о чем я и поведаю вам.

В одном крупном городе любезного моего отечества, Германии, много лет тому назад тихо и мирно жили сапожник с женой. Он сидел целый день на углу улицы и латал башмаки и туфли и даже тачал новые, если кто доверял ему эту работу, — но в таких случаях ему приходилось покупать раньше кожу, потому что он был беден и не держал запасов. Жена его торговала овощами и плодами, которые разводила в садике за городскими воротами, и люди охотно покупали у нее, потому что она одевалась опрятно и чисто и умела красиво разложить и показать лицом свой товар.

У этих скромных людей был красивый сынок, складный, пригожий лицом и для своего двенадцатилетнего возраста довольно крупный. Обычно он сидел подле матери в овощном ряду и охотно помогал хозяйкам и поварам, закупившим много овощей у сапожниковой жены, донести их до дому; и с такой прогулки он почти всегда приносил красивый цветок, мелкую монету или лакомство, так как хозяевам нравилось, когда повара приводили с собой красивого мальчика, и они всегда щедро его награждали.

Как-то сапожникова жена сидела, по своему обыкновению, на рынке; перед ней стояли корзины с капустой и другими овощами, с различными травами и семенами, а в корзиночке поменьше у нее были ранние груши, яблоки и абрикосы. Сынок ее Якоб, так звали мальчика, сидел около и звонким голосом выкрикивал товары: «Пожалуйте, господа, взгляните, что за чудесная капуста, что за душистые травы! Кому ранние груши, хозяйки! Кому нужны ранние яблоки и абрикосы! Мать не запрашивает». — Так выкрикивал мальчик. По рынку как раз проходила старуха, оборванная и в лохмотьях; у нее было остренькое личико, от старости все сморщенное, красные глаза и острый нос крючком, спускающийся до самого подбородка; она шла, опираясь на длинную клюку, и все-таки было непонятно, как она передвигается: она хромала, спотыкалась и качалась из стороны в сторону, казалось, ноги у нее на шарнирах и она вот-вот перекувырнется и стукнется острым носом о мостовую.