Детонатор
Шрифт:
— Завязать собрался, — ответил Евсеев.
— Да ты и не начинал никогда.
— Ты откуда знаешь?
— Вижу.
— И что ты видишь?
— Белки глаз у тебя чистые, это раз, — заговорил бомж, опять принявшись загибать свои грязные пальцы. — На лице под кожей прожилок нет, ни на щеках, ни на носу, два. Ну и последнее…
— Что? — поторопил Евсеев, вглядываясь в ночную даль, где возникли огоньки, свидетельствующие о приближении локомотива.
— Не уважаешь ты водочку.
— Да
— Не уважа-аешь, — протянул бомж, пьяно хихикая. — Морщишься, кривишься, передергиваешься. Мы, люди пьющие, глотаем ее, как воду, как лекарство. Ты не из наших.
Евсеев посмотрел ему в глаза:
— Может, шпион?
— Может, и шпион, откуда я знаю. — Внезапно протрезвевший бомж заерзал на скамейке и попытался встать. — Только мне до тебя и дела нет, — лопотал он, озираясь по сторонам. — Угостил, и ладно. А теперь мне пора.
Рука Евсеева не позволила ему оторваться от скамейки. Бомж еще раз дернулся и затих, как голубь в когтях кошки, который уже почти смирился со своей участью и хочет лишь, чтобы все закончилось быстро и без лишних мучений.
— Сиди спокойно, — велел Евсеев. — Я тебе сейчас правду скажу.
— Не нужна мне правда твоя, — тоскливо произнес бомж. — Отпусти, а?
— Не торопись. Успеешь.
В промежутке между этими двумя предложениями угадывалось еще одно, третье. Оно бы прозвучало как «на тот свет».
Бомж сник. Его физиономия побледнела под слоем многодневной грязи.
— Я шпион, — сказал Евсеев негромко. — Или разведчик. Смотря как, под каким углом на это посмотреть.
— Я понимаю, — кивнул бомж.
Его ноги в облезших туфлях подобрались, упираясь в растрескавшийся асфальт перрона. Не стоило большого труда понять, что он приготовился предпринять отчаянную попытку к бегству.
— Даже не думай, — сказал Евсеев, приставляя к паху собеседника длинную тонкую заточку, похожую на спицу, но сделанную из гораздо более прочного сплава.
Бомж шумно сглотнул, его кадык дернулся и замер. Он сидел совершенно неподвижно, и пот стекал по его лицу, оставляя грязные разводы. Между тем ночь была прохладной, как и положено майской ночи.
Не убирая заточку, Евсеев скользнул взглядом по перрону, на котором собралось человек семь-восемь, потом посмотрел на поезд, который был уже так близко, что слышался лязг его железных колес и сочленений. Люди тоже повернулись в сторону поезда, игнорируя двух неряшливых бродяг, устроившихся на дальней лавке. Евсеев мысленно поблагодарил себя за предусмотрительность, позволяющую ему оставаться фактически невидимкой, поскольку обычные граждане не жалуют бомжей вниманием.
— Видишь поезд? — спросил он.
— Да, — глухо ответил пленник.
— Тебя как звать?
— Тимохой. Тимофеем, значит…
— Достаточно
— Нет, — выдавил из себя бомж и скосил глаза на заточку, укол которой все сильнее ощущался между ног.
— Вот что, Тимоха, — сказал Евсеев, — я сегодня добрый, поэтому раскрою тебе один секрет. Государственной важности секрет, учти. Так что гордись, Тимоха.
— Может, не надо? — жалобно спросил бомж.
— Надо, Тимоха, надо. Нас с тобой интересует последний вагон, четырнадцатый по счету. Считай.
Евсеев показал подбородком на состав, постепенно замедляющий ход на станции «Мирная».
— Они пронумерованы, — подал голос Тимоха.
— А ты все равно считай. Так надежнее.
Состав остановился. Четырнадцатый вагон находился в каких-нибудь двадцати метрах от наблюдателей и был хорошо освещен фонарями.
— Нам повезло, — сказал Евсеев. — Согласен, Тимоха?
— Да, — ответил бомж, и в голосе его не прозвучало ни одной радостной нотки.
— В этом вагоне, который последний, — доверительно заговорил Евсеев, — везут одну очень важную вещь, которую необходимо перехватить по пути следования. Мне поручено выяснить, насколько хорошо этот вагон охраняется. Что скажешь по этому поводу?
— Не знаю. Никто не выходит, за окнами тоже никого…
— Однако же кто-то внутри есть. Видишь, свет за шторками в двух купе? А возле сортира кто-то курит — там красный огонек мелькает.
— Вижу, — сказал бомж, постепенно начавший свыкаться с наличием острого колющего предмета в непосредственной близости от своих половых органов.
— А теперь посмотри на крышу, — предложил Евсеев.
— Смотрю. И что?
— Дополнительная вентиляционная труба установлена. Это что значит?
— Что? — тупо спросил бомж.
— Это значит, что газовая атака невозможна. — Рассуждая, Евсеев медленно воткнул заточку по самую рукоять. — Почему?
— О-о… — простонал бомж, уставившись на свои темнеющие в промежности штаны.
Крикнуть он не мог из-за болевого шока. Проткнув его заточкой, убийца не вытаскивал ее, не отпускал, а двигал из стороны в сторону, ожидая, когда нервная система жертвы не выдержит мучительной пытки. Постороннему могло бы показаться, что мужчины занимаются чем-то непотребным, но никто на них не смотрел. Ни одна живая душа.
— Вот тебе и «о», — продолжал Евсеев. — Газовая атака невозможна, потому что газ будет выдавлен избыточным давлением внутри вагона.
Бомж снова застонал. Глаза его сделались совершенно белыми, по вяло отвисшему подбородку сбегала липкая слюна.