Дети
Шрифт:
– Я остался без ничего, мать, абсолютно без ничего.
– Так Хейни тоже говорил. Его все звали – «Хейни пустое место».
– Заходите, – зовет водитель, – отправляемся. Резкий звонок и скрежет рельс, стук оконных стекол, и трамваи сдвигается с места. Впереди и сзади него – полицейские машины. Автоматы у полицейских наизготовку, каски блестят.
Берлин сопровождает трамвай градом проклятий. Снежки ударяются в стекла, вагон, как арестантская машина. Город, дома, люди вдоль трамвайной линии подобны серым железным решеткам. Когда они отъезжают, толпа останавливается и замирает на тротуарах. Глаза провожают их равнодушием, ненавистью, скукой,
– Парень, может, у тебя в кармане есть конфетка. У меня они кончились.
Эрвин зажигает сигарету, дает водителю. Тот указывает на надпись над головой: «Запрещено курить! Запрещено разговаривать с водителем во время движения!»
– Человек, – смеется водитель, лицо его обволакивается сигаретным дымом, – нам все разрешено.
– Свободны в вагоне арестантов, – смеется Эрвин, – полицейские охраняют нашу свободу, – и закуривает сам.
– Ты, в общем-то, не из молодых? – спрашивает мать.
– Примерно, твоих лет, мать.
– Ты, выходит, уже вышел на пенсию, а тебя мобилизовали?
– Партия мобилизовала. Пришли к старому Кнофу и говорят: «Кноф, пошли».
– Значит, зовут тебя – Кноф.
– Именно, мать. Рудольф Кноф. Улица Миллера, 104.
– Воюем, Кноф?
– Не совсем так, мать. Не как в прошлом. Тогда был кайзер, был Бисмарк, были социалистические законы, была полиция, была тюрьма, и был Кноф. Тогда Бисмарк ничего не мог сделать Рудольфу Кнофу. Сегодня у нас республика. Есть большая партия, и нет Кнофа. Рудольф стар, партия стара, и мы проигрываем, мать.
– Проигрываем, говоришь? Эту забастовку мы проиграем.
– Эту, другую. Проиграли тогда, проиграем сейчас. Нацисты заключили союз с коммунистами, и теперь эти дают очки для укрепления нацистов внутри рабочего движения. И что от этого Кнофу, который выбрался из-за печки и везет жалкие души по улицам Берлина?
Снежок разлетелся от удара в стекло, покрытое трещинами. Кноф вытирает лицо, словно снежок ударил в него. Берлин проносится мимо. Конца не видно проспекту. Конца нет валу шапок на головах вдоль улицы. На остановке один человек, поднял руку: просит остановиться.
– Есть пассажир, Кноф! – радуется мать.
– Минуточку, – отвечает Кноф, – знаем мы их, мать. Они посылают одного, и в момент, когда останавливаешься, обрушивают град снежков и камней.
– Человеку надо верить, Кноф. Остановись!
– Останавливаю.
Скрежещут тормоза. Полицейские машины остановились. И тут же – толпа, хохот, вопли, визг. Пассажира и след простыл. Град снежков. Стекла залеплены. Полицейские машины гудят, трамвай трогается.
– Что я сказал вам, – оборачивается Кноф к матери, – старик Кноф хорошо их знает.
– Мой муж тоже был социал-демократом, – говорит она, словно стараясь сама себя подбодрить, а также Эрвина, сидящего с опущенной головой, и Рудольфа Кнофа, старые глаза которого напрягаются, вглядываясь сквозь потрескавшееся стекло профессиональным взглядом водителя, – и сын мой тоже был социал-демократом.
– Был, – бросает Кноф мимолетный взгляд на Эрвина, вероятно, считая его сыном старухи, – хорошо, что у меня нет сыновей, повезло мне.
– Нет, Кноф, – она кладет руку на плечо Эрвина, – он в порядке.
– Жена моя старая, – продолжает вагоновожатый, не обращая внимания
Эрвин не может избавиться от ощущения, что это смотрит на него отец, одноглазый мастер Копан.
«Остался бы я в партии, мог бы сейчас помириться отцом. Вместе бы выходили в пикете забастовщиков, и мать приносила бы нам горячий кофе и сосиски. Остался бы в партии, снова появился бы у меня дом, отец и мать...»
– Не все сыновья предают, – говорит мать за спиной водителя.
– Я – коммунист, – решительным голосом отрезает Эрвин.
– Что же ты делаешь в этом трамвае? Почему не швыряешь снежки в Кнофа? Тот, кто не швыряет камни в Кнофа, тот не коммунист, парень.
– Он не швыряет в тебя камни, потому что он коммунист, – отвечает за Эрвина старуха, – настоящий коммунист не швыряет камни в настоящего социал-демократа.
– О чем ты говоришь, мать?
– То, что слышишь, Кноф. Он коммунист, но не как эти из партии. Он был коммунистом и останется коммунистом, и не даст этим, называющим себя коммунистами, отобрать у него его мировоззрение.
– Иисусе! Мать! – потрясает в изумлении головой Кноф. – Насколько все осложнилось сегодня. В нашей молодости все было просто. Партия была Кнофом, а Кноф – партией. Безошибочный счет. Сегодня партия это партия, но социал-демократ – не социал-демократ, а коммунист – не коммунист. И этот, который не коммунист, ты говоришь, коммунист настоящий. Тот, кто нет, тот – да, а кто да, тот – нет. Нет, мать, это не для Кнофа. Кноф это Кноф. С ума можно сойти!
– Можно, – отвечает мать, – действительно можно.
Конец проспекта. Открывается перед ними бесхозное пространство. Пустые площади по сторонам шоссе. Заброшенные фабрики, развалины домов. Только теперь Эрвин прижимает лицо к стеклу и смотрит на разворачивающийся перед ним пейзаж. Кноф замедляет движение трамвая. Ведет одной рукой, другую согревает в кармане толстого своего пальто. Только полицейские сзади и спереди трамвая напряжены.
«Расслабься!» – приказывает себе Эрвин. – «Во время поездок я всегда мечтал. Сигарета во рту, руки в карманах, колеса скрежещут, пейзажи мелькают мимо, мечты проносятся, последняя остановка. Ты знал, где сесть и где сойти. Сейчас – сигарета во рту, колеса скрежещут, руки надо вынуть из карманов, пейзажи проносятся, но никакие мечты не влекутся за ними. Ты знал, где сесть, но не знаешь, где сойти. Каково название последней остановки? Ты вернулся на остановку, где сел, к началу».