Дети
Шрифт:
Гузик усмехнулся.
– «Козявочка»!
В это время раздался призывный крик, исполненный хором Мариною, её сёстрами и Иваном.
– Барышня, ау-у! Ехать пора-а-а!!
– Пойдёмте скорее! – тревожно сказала Настенька. – Иду-у! – крикнула она в ответ на зов. И прибавила, обращаясь к своему спутнику. – Ого! Началось! Смотрите-ка!
Клочок лазури пропал. Жёлто-свинцовое небо казалось сводом огромной залы, тускло освещённой снизу. Падали редкие капли дождя, тяжёлые и светлые как брызги ртути. Гузик взял её за руку.
– Скорее!
Настенька
Мокрые ветки последний раз скользнули по Гузику и Настеньке. Потянулся Чёрный Луг.
– Зарывайтесь, барышня, в сено! – кричала Марина, радостно выглядывая из-под копны, где было сделано нечто вроде ниши. – Ишь какого молодца нашли! Ох, Боже мой, Гузик! Зарывайтесь и вы!
Она уступила им своё место и перебралась к сёстрам.
Дождь хлынул стремительным потоком. Горизонт стал таять в сплошном облаке воды. Вдруг оно дало блистающую трещину, на мгновение озарившую луг и лес белокалильным светом. Грянул гром.
Настенька схватилась за грудь.
– Господи Иисусе Христе!
– Могу сказать – феномен! – произнёс Гузик взволнованным голосом.
Его мокрое лицо, с нахлобученным козырьком, почти касалось лица Настеньки. Мутная дождевая капля дрожала на его розовом ухе.
– Промочили ноги? – справился Гузик.
– Кажется.
– Не забудьте вытереть скипидаром, как приедете домой.
Дождь всё шумел. Удары следовали за ударами. Настенька тревожно прижималась к Гузику, и он чувствовал, как она дышит.
Так продолжалось несколько минут. Затем постепенно начали стихать хлещущие звуки ливня. Шум дождя стал походить на спокойный шум воды, льющейся из опрокинутой бочки. За белым блеском молнии громыхали всё более и более отдалённые раскаты.
Настенька подняла голову и улыбнулась. Улыбнулся и Гузик.
– Проходит?
– Скоро пройдёт.
Между ними опять завязалась беседа. Гузик объяснил, что такое гроза. Положительное электричество сталкивается с отрицательным – вот и всё. Затем разговор коснулся ученья и книг. Настенька рассказала, какие книги лежат у бабушки на чердаке, в коробе, где мыши завели гнёзда. Гузик, когда Настенька называла какую-нибудь повесть или роман, делал гримасу. Он находил, что романы отнимают только время. Пушкина осмеял. Снисходительно улыбнулся, когда Настенька упомянула о «Библиотеке для чтения». Плохой журнал! Впрочем, он его не читал. Пожалел о «Русском слове» и горячо рекомендовал «Дело». Потом он объяснил ей, что мозг нуждается в притоке фосфора, и что, на этом основании, иногда необходимо принимать внутрь по капельке этого вещества. В доказательство же истинности своих слов, он пошарил в слипшемся кармане блузы и, доставши оттуда спичку, отправил её в рот.
Дождь совсем перестал. В лазурном небе тучи висели только там и сям. Над приниженным лесом стояла колоссальная многоцветная дуга. Солнце бросало тёплые, золотые лучи.
Гузик помог Настеньке выбраться из сена. Колосья и соломинки вцепились в их волосы. Настенька встряхнула платье
– Не уроните меня! – кокетливо вскрикнула она, когда Гузик взял её на руки, чтоб перенести через поток, мчавшийся посреди луга.
Прощаясь с Настенькой, Гузик сказал небрежным тоном:
– Послушайте… Вам этот жучок… красотел… понравился… Вы хотели, чтоб я его выпустил… Выпустить?
– Выпустите.
– Ну, вот, смотрите! Вот он теперь на свободе… До свидания!
Телега, нагруженная седоками, тяжело запрыгала по размытой дороге. Марина посмеивалась. Настенька оглядывалась на отодвигающийся лес, где на тёмной зелени вырезывалась светлым пятном блуза Гузика.
Через полчаса Настенька была дома. Сердце её тревожно забилось, когда она, въезжая во двор, заметила, что на крыльце стоит её отец Семён Петрович Самохвалов. Это был полный, лысый, невысокого роста мужчина, смуглый и рябой, с седоватыми бакенами, гладко выбритым подбородком, сжатыми губами, над которыми щёткой торчали усы, с заострённым носом и густыми бровями, придававшими строгое выражение его серым глазам, в белом широком пиджаке и брюках канареечного цвета, с руками, засунутыми в карманы, и ногами, расставленными как ножки циркуля.
– Папаша! – крикнула Настенька, бледнея и подбегая к нему, причём букет рассыпался и цветы упали в грязь. – Это вы, папаша?
– Это я, дочка, – сурово отвечал Самохвалов. – Не смей подходить ко мне! Чумичка! Свинка! Ступай к бабушке. Попроси прежде, чтобы тебя одели. Грязная! Грязная! Нашла время ездить! Так-то ты учишься? Вот посмотрим, что ты знаешь. Ступай!
– Я, папаша… Бабушка просила… сколько сена… Я не виновата, если гроза…
– Ступай!!!
Он искоса взглянул на дочь. Настенька неслышно скользнула в дверь. Испуг леденил ей грудь, стыд жёг щёки.
«Вот и приехал», – говорила она себе с отчаянием.
В голове её стали кружиться обрывки уроков, которые задавала ей бабушка, и которые она теперь напрасно старалась припомнить.
Увидев бабушку, она бросилась к ней и обняла её.
– Бабушка, бабушка!
Подбородок её покраснел и сморщился, слёзы брызнули из глаз. Она дрожала.
– Я тебе говорила, Настенька, – шептала бабушка, которая сама была испугана внезапным приездом Самохвалова, – не слушала… Что ж я скажу ему?.. Ну, перестань… Ну, не бойся!.. Теперь что уж… Теперь надо только стараться как-нибудь отделаться… – она поцеловала Настеньку. – Ну, полно… Ты не простудилась?
– Нет…
– Ног не промочила?
– Да нет!.. Бог с ними, с ногами!.. Бабушка, попросите его, чтоб завтра… Я же не могу вдруг!.. Мне надо приготовиться… Бабушка, ведь, в пансион не сейчас же! Скажите ему, уверьте его… право, я, может быть, не обрежусь, вот право же…
– Хорошо, хорошо.
– А теперь скажите, что я сию минуту.
Она отёрла кистями рук слёзы и побежала в свою комнату. Здесь она умылась и причесалась с лихорадочною поспешностью. Само собою разумеется, что гребешок был приведён ею в состояние крайней негодности. Затем она надела белое платье в голубеньких мушках, чистые чулки и новые козловые ботинки. Бабушка вошла к ней, когда она обдёргивала юбку, чтоб платье казалось длиннее.