Дети века
Шрифт:
Как ни мало Валек знал людей, однако, взглянув на ксендза каноника, мог легко заметить смущение, будто старик боролся сам с собою и принуждал себя к молчанию. Догадался он, что каноник должен был гораздо больше знать, чем говорил, ибо это ясно отражалось на лице старика.
— Нечего дальше и говорить, — прибавил Бобек, — я решительно ничего не знаю… Скажи-ка мне лучше, что ты намерен делать с собою?
— Что же я могу предпринять, — подхватил с жаром Валек, — когда хожу во мраке неизвестности о собственном своем происхождении? Как бы это ни казалось вам странным, но я решился всевозможными средствами добиться правды и заглянуть
Бобек вздохнул.
— Сын мой, — сказал он с кроткой серьезностью священника, — ничего нет предосудительного узнавать прошедшее своих родителей. Но часто… часто, когда мы стараемся открыть закрытое от нас Божьею десницею, мы готовим себе тяжелое горе. Теперь ведь открыта широкая дорога для людей всех состояний… К чему тебе знать все это? У тебя есть метрика: ты родился от законного брака, имеешь имя, благодетель дал тебе воспитание — чего же еще больше надобно?
— В таком случае я поеду в Туров, ибо там жила моя матушка, там вышла замуж, и была оттуда изгнана, вероятно, после отлучки мужа… Умерла от нищеты здесь в городе… Неужели же я должен быть равнодушен к тайне, скрывающей судьбу моего отца?
Ксендз, видимо, смутился.
— Не будь равнодушен, — сказал он, — молись об отце и матери, и терпеливо ожидай, пока Господу Богу угодно будет приподнять эту завесу.
— В Турове узнаю что-нибудь.
— От кого? — спросил медленно каноник. — События, о которых говоришь, случились двадцать лет назад с лишком. Один граф мог бы знать о них… но он теперь развалина, ничего не помнит, и порой не может проговорить слова. Прислуга переменилась; все эти люди новые; прежние повымерли.
— А может быть, не все, — прервал Лузинский. — Попытаюсь.
— Не желал бы я этого, сын мой, — сказал каноник. — Делай, что хочешь, но мне хотелось бы отвлечь тебя от этих упорных исследований. Я ничего не знаю, ни о чем не хочу догадываться… Но ведь может случиться, что, разрывая могилы и расспрашивая мертвецов, ты получишь печальный, оскорбительный ответ…
— Все-таки это лучше неуверенности, — подхватил Валек. Каноник не отвечал, ибо в аллее послышались поспешные шаги,
и из-за деревьев показался в соломенной шляпе доктор Милиус. При виде воспитанника он подался было назад, но раздумал, наклонился к ксендзу и, целуя его в плечо, шепнул:
— Мне нужно поговорить с вами сию же минуту, если только не поздно.
Старик пожал ему руку и шепнул в свою очередь:
— Не поздно, и нечего мне говорить; будь спокоен. Милиус вздохнул свободнее.
Теперь ему оставалось уйти таким образом, чтоб не быть принужденным заводить разговор с Лузинским. Взяв под руку каноника, он начал отводить его в сторону, но Бобек, отойдя несколько шагов, возвратился.
— Останься, — сказал он, — мне надо отправить молодого человека.
Старик направился к лавке, возле которой, как вкопанный, стоял Лузинский, и наклонив свою седую голову, проговорил:
— Прощай, любезнейший, прощай, а может быть, и до свидания. Мне нужно посоветоваться с доктором, что-то нездоровится.
Лузинский быстро поклонился, как бы оскорбленный этими словами, и молча ушел из сада.
Доктор смотрел на него бледный, как полотно, и так глубоко задумался, что и не заметил, как старый ксендз положил ему руку; на плечо.
— Зачем он приходил сюда? Просил посредничества?
— И не заикнулся. Что там
Доктор опустил голову.
— Вздор вышел, — отвечал он, — я горяч, а он молод. Может быть, я позабыл, что имел дело с горючим материалом. Но не произошло ничего особенно дурного. Малый способный, очень способный, но ничем не хотел заняться, ленился; может быть, хоть этим способом принужден будет приняться за что-нибудь и поработать для будущего. Иначе он и погиб бы здесь от безделья. Но, — прибавил доктор с любопытством, — если он приходил не за посредничеством вашим, то по какому же поводу?
— Кажется, ему хотелось разведать об отце.
— И вы сказали ему что-либо?
— Я? Разве мне известно что-нибудь о нем? Не знаю, ничего не знаю…
Доктор посмотрел на каноника и, как бы удивленный, замолчал.
— А если, — продолжал старик, — и могли ходить в то время разные сплетни и темные слухи, то какое мне до этого дело? Разве я знаю, что справедливо! Ничего мне не известно.
Оба замолчали.
— А по-моему, — начал вновь Бобек, — ты поступил очень нехорошо, не сказав ему ничего о его происхождении. Какая-то тайна и разные догадки кружат ему голову; малый сгорает от любопытства, воображение играет… Говорит, что поедет в Туров за сведениями.
— В Туров! — воскликнул доктор. — Но в Турове никто ему ничего не скажет, никто ничего не знает: все прежние повымерли… С графом он не увидится. Наконец, — прибавил Милиус, как бы спохватившись, — о чем ему допытываться? Ничего нет. Правда, мать его была в дальнем родстве с этим домом, но выехала из Турова, и когда родила Валека, то мужа уже не было…
— Но что же с ним сталось? — спросил ксендз Бобек у доктора, смотря на него с любопытством.
— Не знаю, решительно ничего не знаю, — отвечал доктор, слегка пожимая плечами. — На беду себе, я из сострадания принял на свое попечение сиротку. Меня пригласили к бедной женщине, очень больной, почти умиравшей. Покинутая всеми, она умоляла меня слабым голосом позаботиться о ее сынишке. Не имела она уже времени говорить о себе, а бумаги, какие остались после нее, я все отдал Лузинскому. Вот и вся история. Привязался я, отец мой, к воспитаннику, был даже, может быть, для него слишком снисходителен, баловал его, как он справедливо упрекает меня, для собственного лишь удовольствия, а теперь собираю плоды. Каноник молча пожал руку доктору.
— На благодарность я никогда не рассчитывал, по-моему, было бы подло ожидать уплаты за исполнение своей обязанности, но я надеялся, что заботы об этом мальчике, при его способностях, не пропадут даром. Случилось иначе, — сказал, вздыхая, Милиус, — и я боюсь за него.
— Что ж я скажу тебе на это? Разве то, что помолюсь за тебя.
— И так он говорил, что поедет в Туров? — сказал как бы сам себе доктор. — Ну, хорошо, пусть едет, он теперь может делать, что угодно.
— А если б ты простил его?
Милиус грустно улыбнулся.
— Во-первых, я не сержусь, а во-вторых, я не так черств; но молодой человек не простит меня. Я сам чувствую, что есть вина с моей стороны, — прибавил доктор, — и лучше не будем более говорить об этом.
— А если не будем говорить об этом, — прервал Бобек, — то пойдем полюбоваться моими розами. Это, может быть, самые благодарнейшие в мире воспитанники… Может ли быть что прелестнее и таинственнее этого? Кто мог бы надеяться, чтоб из ветвей и листьев явится подобный цветок. И где он спал, пока увидел свет Божий?