Дети Шини

Ида Мартин

Старушка явно была ненормальная и Герасимов, тоже проснувшись, косо и обеспокоенно поглядывал на неё. Но затем, она вдруг развернулась к нему и, перехватив взгляд, очень ясно и будто бы даже разумно уставилась в ответ.

– Некого винить. При бегстве держи хвост поджатым.

С привычным для него безразличием в голосе Герасимов лишь ответил "я вас понял", и отвернулся, показывая, что дальше разговаривать, не намерен. Но старушка явно не хотела успокаиваться. Протянула тощую руку с неожиданно

обнаружившимся на ней перламутровым маникюром и принялась трясти его за рукав.

Даже люди на соседней лавке заинтересовались и начали выглядывать. Но, чтобы вывести из себя Герасимова, нужно было очень постараться.

– Ну, что?
– спросил он с тяжелым вздохом и долгим "о", как я обычно говорю маме, когда она особенно настырно повторяет одно и то же.

– Кони тянут в разные стороны! А разделение - есть освобождение, - выдала она порцию очередной бессмыслицы.

И, заметив, что я проснулась, Герасимов послал мне такой страдальческий взгляд, что я едва удержалась от смеха.

– Я всё сделаю, - пообещал он сумасшедшей.

– Мне ничего не надо, я только желаю добра. Просто я слышу. И я знаю, имеет смысл или нет. Ветер уже поднялся.

В подтверждение своих слов, старушка часто и убедительно кивала головой, а затем резко посмотрела на меня, и я, страстно желая ускользнуть от этого взгляда, невольно сползла вниз по сидению. Но это не помогло.

– Твой же выход - дышать глубоко, - белесые глаза выражали участие и заботу.
– И не потерять свое сердце, поедая чужое. Опоздаешь - будет раскаяние.

И тут, у себя на локте я почувствовала легкое пожатие, это Амелин, дремавший на моём плече, подал сигнал, что тоже проснулся. Потёр ладонями лицо, пытаясь отойти от сна, а когда убрал руки, то старушка, вскинулась, словно потревоженная птица и переключилась на него. Однако говорить ничего не стала, а лишь протяжно и нечленораздельно замычала, точно у неё совсем не было языка.

Амелин сначала аж подскочил на лавке, а потом, что было силы, вжался в неё, натянул на лицо капюшон, схватил меня под руку и торопливо зашептал:

– Спрячь меня, пожалуйста!

– Слезы до крови - сплошным потоком. Одинокий промокает. Вот что, - у сумасшедшей снова прорезался голос.

Не знаю, как Амелину, а у меня от этой сцены мурашки по коже побежали.

Старушка задумчиво поджала губы и уставилась в окошко. Мы тоже молчали, опасаясь, что она, не дай бог, ещё что-то скажет или сделает.

Но как раз в этот момент в вагон вошел немолодой лысоватый мужчина в ярко-голубом жилете контролера и крест-накрест сверху вниз опоясанный ремнями. С одного бока электронный кассовый аппарат, с другого - небольшая прямоугольная сумочка, для сбора денег.

Контролер

шел по проходу и проверял билеты, а когда поравнялся с нашим сидением, лишь мельком взглянул на билетики, которые я ему показывала, и сразу переключился на старушку:

– Опять ты? Ну, сколько раз тебе говорить, что я не позволю тебе тут на халяву кататься. Поезжай на Курский, живи там.

Но та лишь горделиво вскинула голову и продолжила глядеть в окно, точно и не слышала вовсе.

– Эй, чума, - позвал контролер.
– А ну, пошли. Выметайся. Через две минуты к станции подъедем. Ссажу тебя.

Но старушка и бровью не повела, как сидела с лицом, выражающим оскорбленное достоинство, так и осталась сидеть. Не выдержав подобного пренебрежения, контролер сделал шаг вперед, схватил за розовый меховой локоть и рывком сдернул с сидения.

Вот, тогда-то она заголосила громко, испуганно и жалобно, о том, что сын наказал ей ни в коем случае домой не возвращаться, а ездить по всей стране и нести правду в народ.

– Сто раз слышал, - проворчал контролер, с усилием вытягивая её в проход.

Тогда она раскрыла свою лакированную сумку, резким движением выхватила оттуда стопку порванных прямоугольными кусками газет и, с криком: "Это речь моего сына. Это речь моего сына. Вчера судили политических, он был среди них", принялась разбрасывать их вокруг себя.

Мы смотрели на всю эту комичную и одновременно неприятную сцену с разинутыми ртами и широко распахнутыми глазами. Неожиданно Герасимов встал и, осторожно подергав кондуктора сзади за жилет, тихим, конспиративным голосом спросил:

– Почем билет?

– А тебе куда?

– До конца.

– Двести тридцать девять рублей и сто рублей сбор. Короче, триста сорок рублей, - подытожил контролер.

Герасимов сосредоточенно поковырялся в кармане, отсчитал три сотки и сорок рублей мелочью.

– Пусть едет, - он кивком головы указал на притихшую и вполне осознанно наблюдавшую за его манипуляциями старушку, а затем вернулся на своё место, надвинул бейсболку на глаза, скрестил на животе руки и снова отгородился от всех.

Контролер недоуменно пожал плечами, сложил деньги в сумку на животе и после каких-то манипуляций с электронным аппаратиком, вручил сумасшедшей её билетик. Ещё раз бросил настороженный взгляд на Герасимова, точно заподозрив и его в сумасшествии, и двинулся дальше по проходу.

Мы осторожно поглядывали на старушку, она будто бы тоже пребывала в некотором замешательстве. А затем, решительно застегнув сумку, мелкими шажками подошла к Герасимову, приподняла ему бейсболку и неожиданно поцеловала в лоб. От чего Герасимов моментально вскочил на ноги так, что чуть было, не повалил её на нас.