Дети Шини
Шрифт:
– Мы все друг о друге про это знаем.
– Кто «мы»? – не понял Герасимов.
Амелин поднял голову и какое-то время смотрел на него, словно подбирая слова:
– Вот ты любишь дискотеки, дни рождения и прочие праздники?
– Терпеть не могу, – признался Герасимов.
– Ну а теперь представь, что тебя силой притащили туда, нацепили колпак, дали в руки дудку и велели всех веселить. Что ты будешь делать?
– Пошлю всех и уйду домой, – фыркнул Герасимов.
– Правильно, – кивнул Амелин. – Потому что праздник жизни – это не для всех.
– Ни хрена не понял, – Герасимов вопросительно
– Суицидники, – пояснила я.
Он скорчил пренебрежительную гримасу.
– Рад, что у тебя все хорошо, – Амелин заулыбался смущенно-умудренной улыбкой. – Мы познакомились с Кристиной на форуме, и только потом узнали, что живем в одном районе.
– Можешь объяснить, что именно ее не устраивало? Раньше она была нормальная, – сказала я.
– Раньше все было по-другому, – улыбаться Амелин не перестал, и от этого каждое его слово звучало как издевка. – Когда маленькому ребенку больно, он истошно кричит, но его учат терпеть боль и не жаловаться. Так что повзрослев, он кричит молча, беззвучно, внутри себя, чтобы никто не услышал.
– Но всегда же есть основная причина. – Было стойкое ощущение, что он морочит нам голову.
– А если тебя спросить, почему ты любишь того, кого любишь, ты смогла бы назвать всего одну причину?
Мало того, что от каждой его фразы несло чистейшей показухой, я вообще терпеть не могу подобные разговоры. Особенно, если они касаются меня. Понятное дело, что я люблю родителей, потому что они родители. Для этого не нужна никакая причина. И с какой стати я буду обсуждать это с придурком, которого вижу первый раз в жизни?
– Я никого не люблю.
– Всего одну причину?
В какой-то момент мне показалось, что он насмехается.
– Отвали.
– Видишь, не бывает «одной» причины.
Вся эта чушь постепенно начинала меня бесить, Герасимов тоже не скрывал неприязни.
– Кончай мозги полоскать. Плевать на твои тупые философии. Я только хочу знать, какого хрена мы попали в этот ролик.
– Ну, это не ко мне, – Амелин поднялся. Джинсы у него были потертые, застиранные, совсем белесые на коленках; об их первоначальном цвете можно было судить только по ярким черным полоскам от подворотов в самом низу штанин. – Вы просили рассказать про Кристину. Я думал, вас интересует она.
– Мне интересен только я сам, – в серых глазах Герасимова застыла упрямая непоколебимость. – По мне, если бы вы всей толпой сиганули с высотки или утопились, нормальным людям дышать стало бы значительно легче.
Амелин изобразил удивление. Именно изобразил, потому что в голосе слышалась ирония.
– Ты же, Влад, добрый. Помню, в детском саду как-то принес коробку карандашей, двадцать четыре цвета, и все подходили к тебе, прося дать карандашик, потому что детсадовские были все сточенные и погрызенные, а у тебя новенькие и блестящие. И ты давал. Каждому! Так, что потом у самого только коробка осталась. Все дети стали рисовать, а ты сидел один, смотрел на них и ни капли не обижался. Не знаю почему, но мне очень запомнился тот момент. Я тогда еще подумал, что вот это и значит быть добрым.
Герасимова прямо физически передернуло.
– А теперь я недобрый. Потому что задрало всю жизнь без карандашей оставаться.
Наконец Амелин развернул
Я ее знала. Не лично, конечно, но этот персонаж был у меня «в друзьях». Случайный сетевой друг, какие бывают у всех. Схожие мысли и взгляды, общее мироощущение. Единственный человек, с кем я была довольно откровенной именно потому, что мы не знакомы в реале.
В первые секунды на лице Герасимова совершенно отчетливо отобразилось узнавание, а потом он снова сделал «морду кирпичом»:
– И что?
Тут вдруг Амелин, пристально глядя на нас своими темными глубокими глазами, медленно и негромко проговорил стих. Не читал, не декламировал, а именно говорил, точно это были его собственные слова:
Лжецы! Вы были перед ней – двуликий хор теней.И над больной ваш дух ночной шепнул: Умри скорей!Так как же может гимн скорбеть и стройно петь о той,Кто вашим глазом был убит и вашей клеветой,О той, что дважды умерла, невинно-молодой… [1]1
«Линор», Эдгар Аллан По (пер. К. Бальмонта).
А когда закончил, вся пугающая, зловещая серьезность мигом исчезла, будто сорванная страшная маска, под которой обнаруживается ребенок. И прежде чем мы успели прийти в себя, поспешно произнес.
– Линор – это Кристина.
– Как? – я чуть со стула не упала.
– Вот, блин, – выругался Герасимов.
– Жизнь полна сюрпризов, – необычайно радуясь произведенному впечатлению, сказал Амелин. – И, как правило, не очень приятных.
Тут меня осенило:
– Значит, Линор есть в друзьях и у Петрова, и у Семиной, и у Маркова?
– Именно, – подтвердил Амелин.
Мы с Герасимовым какое-то время задумчиво пялились в экран. Каждый вспоминал историю своей переписки. Амелин же, облокотившись на комод с книгами, выжидающе смотрел на нас.
– А ты про себя-то хоть знаешь? Какого хрена она тебя приплела? – первым подал голос Герасимов.
Амелин лишь равнодушно пожал плечами:
– Я знаю только то, что ничего не знаю.
– Мне срочно надо домой, читать переписку с Линор за последние два года, – сказала я. – А ты, Герасимов, иди читай свою. Нужно всем сказать.
И сразу после этих моих слов раздалась громкая пронзительная трель дверного звонка. Мы вздрогнули от неожиданности, а Амелин подскочил, выбежал из комнаты и крепко закрыл за собой дверь. Из коридора послышался высокий женский голос.
– Чего у тебя там?
– У меня гости, – сказал Амелин. – Иди к себе.
– Но я хочу посмотреть. Тебе жалко?
Через полминуты он вернулся.
– Вам пора.
Уговаривать нас не пришлось. Не говоря ни слова, мы тихо выбрались в коридор, молча оделись, а когда были на пороге, дверь ближайшей комнаты приоткрылась, и в образовавшейся щели показался любопытный женский глаз. Мы быстро попрощались, на всякий случай обменялись телефонами и свалили.