Дети немилости

Онойко Ольга

Биение ключа народной мудрости прервал второй солдат, живой, который вылез из реки в чём мать родила и стал любоваться танком, обсыхая на ветру. Эррет беззвучно согнулась от смеха, зажимая рот, и сам я держался из последних сил. Право, если бы в такой час в кустах обнаружился ржущий как конь император, это было бы… невыразимо.

— Что, служба? — с пониманием спросил, наконец, живой.

— Угу, — не очень дружелюбно отозвался поднятый.

— Где ж тебя навернуло-то? — продолжал живой, усевшись на траву.

— В горах, — сказал певец, разглядывая свой танк. — Стояли мы… Вот как сейчас, у реки. На

часах я стоял. Таянец, сволочь, вот как ты… на берег выполз, и кинжалом.

— Эх! — сказал второй без обиды. — А мы сидим в тылу.

— Дурак, — добродушно ответил орёл Эрдрейари. — Радуйся, что живой. Живой много чего может, чего мёртвому несподручно. Успеешь ещё помереть и на передовой повоевать. На кой ты бабе своей — без мяса, но с орденами?

Припоминая всё это, я засмеялся.

— Мори, — сказали мне в макушку; твёрдое бедро уютно легло под руку, маленькая упругая грудь ткнулась в ухо, когда Эррет уселась на подлокотник моего кресла. Я даже не удивился: Эррет умелица по части неожиданных появлений. Не теряя времени, я обернулся и, улыбаясь, перетащил её себе на колени, помог снять промокший под дождём плащ. Эррет крепко обняла меня за шею, уткнулась лицом в плечо и вздохнула. Вид у неё был усталый и грустный.

— Эррет, — сказал я, перебирая мокрые волосы. — Что-то случилось?

Она прильнула ко мне.

— Нет. Не больше того, что уже есть.

— Что сказал тебе Лаанга?

— Ничего такого, что я не знала бы сама.

Я приуныл. Хуже манеры задавать риторические вопросы только манера говорить загадками.

— Обними меня, Мори, — сказала она. Я и так её обнимал, но прижал к себе теснее; Эррет потёрлась носом о моё плечо.

— Знаешь, Мори, — невнятно проговорила она, не поднимая головы, — несмотря ни на что, я рада, что я здесь и сейчас, и могу любить тебя.

Я вообразил, что сказал ей Лаанга, и почти испугался.

— Эррет, — жалобно сказал я. — Меня что, скоро убьют?!

Она хрипловато захихикала, мало-помалу становясь прежней Эррет, погладила меня по голове и подёргала за серьгу.

— Глупый, — сказала она. — Но тебя надо беречь. Как бы тебя не вздумали заменить тебя кем-нибудь другим.

Тут уж я понял загадку. Эррет, как и Онго, меньше всего подходила для своей роли: судя по хроникам, обречённая сторона проигрывает из-за предательства Госпожи. Эррет не может предать Уарру физически, такова её природа. Я оказался прав, предположив, что это система. Любопытно, однако, по какой причине я сам оказываюсь её частью…

Мысль моя остановилась.

— Аллендор, — сказал я после недолгого молчания. — Аллендорцы подменяли исполнителей главных ролей. Но это ни к чему не привело. Воин пробудился.

Эррет вздохнула:

— Мы — настоящие.

— Но любого из нас Она может заменить кем-нибудь другим? — тихо спросил я.

Эррет отвела взгляд: глаза её сделались холодными, стылыми, как ноябрьская вода.

…Глухая тоска, в которой дряхлеют чувства, истлевает воля, гниёт разум; безразличие, смутно чудящееся позади, как чудится глубокому старику смерть. Отчаянное сражение Заступницы в средоточии неживой вечности, в сознании, что невозможно уберечь всех, ото всех отвести беду, всех увидеть счастливыми — безнадёжная битва с Ней.

Никто не свободен от Неё, и сама Арсет происходит от Её сил.

Та,

что любит выигрывать честно.

Это Её игра.

Как? Как обойти западню, поставленную тем, кто настолько огромнее человека? Разве это возможно? «Хорошо, — подумал я. — Но маги, которые слишком близко, решились… Ведь это их замысел, Лаанги и Каэтана». Мне вспомнилось окно в Бездну, зияющее в покоях Лаанги, и помимо воли я задумался о том, как выглядит Высь. Каэтан оставил свою Башню, теперь она в руинах — минули века… он ушёл по собственной воле, объединившись с бывшим противником в намерении прервать бесконечный цикл великих кровопролитий.

Сколько же они ждали?

«И понять их, — пришло на ум, — не проще, чем Матерей». Полагаю, человек, проживший двадцать тысяч лет, мало отличается от духа или божества. К чему великим загадывать нам загадки? Не лучше ли открыться и играть честно? Коли уж даже Она любит честные игры… Или именно поэтому? Но теперь вместо того, чтобы думать об Аллендоре и планах Лиринии, я думаю о Лаанге.

Проку от этого никакого.

Эррет молчала.

Я вздохнул.

— Эррет, — печально сказал я. — Что написано у меня на роже?

Она поглядела на меня искоса и шутливо нахмурила бровь.

— Меланхолия, — поразмыслив, ответствовала она, — и желание заморить червячка.

Она была бесовски права.

— Я не о том, — уныло сказал я.

— Я понимаю.

Последняя загадка великого некроманта казалась если не самой простой, то самой очевидной. Лаанга усмотрел некий смысл в тех знаках, которые Эррет после вспышки страсти написала на моём лице. Мы оба помнили их лучше, чем собственные имена.

«Корона Бездны», совершенно безобидный, несмотря на громкое имя, знак: он помогал человеку, облечённому ответственностью, повелевать другими в случае, если тот не чувствовал в себе достаточно сил и твёрдости. Перед встречей с высшими лицами государства я нуждался в нём как никто.

«Серебряная дорога», очищающая разум.

«Звёздный доспех», знак защиты; превратить его в заклинание, как Данва, я бы не сумел, но знак имел силу и без того.

«Ладья мёртвых», призывающая души предков для мудрых советов.

Заканчивая этот грозный и величественный набор, одолеваемая лукавством Эррет пошалила, украсив меня «оком любви», знаком, привлекающим нежные чувства; так, во всяком случае, она сказала. Я не нашёл «ока» даже перед зеркалом, смывая ввечеру роспись. Эррет сказала, что начертила знак в другом каноне, не изысканным стилем Тавери, а так, как чертят на западе. Там в обычае крохотные знаки, почти незаметные издалека. Эррет спрятала «око» возле «доспеха», и оно потерялось в завитушках. Но Лаанга не мог не заметить знак, глазами либо иным чутьём, и я терялся в догадках, так это или нет, и имеет ли это какое-либо значение.

Остальное я по мере сил разгадывал.

Понять «Корону» было проще всего — она означала мою роль в происходящем, нежеланный титул Господина. «Ладья» направляла мой взгляд; она указала мне на Аргитаи… или на Ирву, Среднюю Сестру? Чем усерднее я пытался вспомнить, тем менее во мне было уверенности. Мелькнула мысль, что дольше всего я разглядывал не саму прабабку, а сапфировую звезду Арсет у неё в руках. Впрочем, мудрый совет от мертвеца я в любом случае получу; зря ли рядом со мною Онго?