Дети немилости
Шрифт:
Горец дремал, вытянувшись на низком диване. Маг по-прежнему не мог прочесть его мысли, но и без этого видел достаточно. Таянец походил на дикого зверя: с виду расслабленный и ко всему безразличный, он готов был в любое мгновение уйти с места в рывок и разорвать чьё-то горло… Итаяс отсчитывал последние минуты ожидания. Скоро должен был донестись шум паровика.
И внезапно — Лонси окатило морозцем, мурашки побежали по спине — закрытое отворилось, свиток развернулся на всю длину; Демон Высокогорья открыл глаза, и Маг Выси ясно, словно то были не мысли, а произнесённые слова, услышал:
— Я не стану его убивать.
С этим решением возвратилось спокойствие
Наступающий день решал тысячи тысяч судеб. Считанные часы определяли события целых эпох. Многое должно было начаться, многое — прийти к завершению. Хотя будущее для Итаяса выглядело иначе, нежели для тех, кому доступно лишь рассчитывать и предполагать, всё же знание не делало пророка бесстрастным созерцателем. Место мучительной неопределённости занимало мучительное ожидание. Итаяс хорошо ориентировался в видимом времени, но подобно тому, как воспоминания о событиях — не то же, что сами события, от них отличается и предвидение.
Ночная прохлада уходила. Влага, которую оставил вечерний дождь, поднималась туманом. Светлая дымка затягивала горизонт. Окно в доме рескидди было шире, чем ворота на таянском подворье, а стекло, необычайно ровное и прозрачное, для непристального взгляда словно бы исчезало. Утренний ветер тревожил листву.
Горец прошёл от стены к стене полупустой комнаты, касаясь стекла кончиками пальцев. Заклятие, написанное уаррской женщиной-тенью, не ослабело. Оно чувствовалось как тончайшая прослойка напряжённого воздуха, игольчатый сквознячок. Рот Итаяса изогнулся в улыбке. Даже если бы каким-то образом сейчас ему открылась возможность сбежать, он не воспользовался бы ею. Он явился в Рескидду не за тем, чтобы бесцельно блуждать по её улицам.
И всё же решение своё изменил.
Сквозь внешние стены дома не доносилось ни звука, и не видно было отсюда паровика, в спешке примчавшегося к дверям, но с нижнего этажа послышались отголоски шума. Итаяс прислонился спиной к стеклу. Пусть император приказал теням обращаться с ним почтительно, гвардейцы не слышали этого приказа. С них станется заломить таянцу руки и оглоушить парой боевых заклятий, а это определённо лишнее.
Император…
В который раз внутреннему взору — память ли, предвидение ли — предстало лицо повелителя Уарры: спокойное от усталости, расчерченное бледно горящими линиями магических знаков. Император Морэгтаи был молод, немногим старше самого Итаяса; бремя власти, сравнимой с властью не каманара даже, а старейшины, утомляло его. Итаяс хорошо знал, как и при каких обстоятельствах убьёт императора. Годы и даже месяцы назад событие это любому показалось бы невероятным, да и сейчас, за несколько часов до него, безоружный пленник не представлял никакой опасности. Итаяс усмехнулся. Все силы магии были бессильны перед его даром, горцы давно поняли это — и нарекли его Демоном, а не так давно это поняли и уаррские тени… Действий императора Итаяс действительно не предвидел. Но чем больше ответственности лежит на человеке, тем предсказуемей его поступки. Зная, что решат и что предпримут спутники Морэгтаи, нетрудно было предположить, что сделает он.
«Я недооценил его», — подумал Итаяс. Он полагал, что навёл на теней достаточно страху, чтобы император поверил в его дар и устрашился. Довольно долго горец дразнил его, рассчитывая увидеть этот страх. Но даже наблюдая за исполнением пророчеств, Морэгтаи не испытывал робости — и не боялся смерти.
Отвага врага радовала, слова отвага друга.
Таянец знал, что нужен императору, и нужен живым: так
Этим достоинством каманар Арияс не обладал; сын его усмехнулся, припомнив былую отцовскую ярость. Каманар Таяна желал сделать слабых своими рабами и до исступления ненавидел сильных; даже тех сильных, что по доброй воле становились его союзниками, он лишь терпел. Для одного Наргияса находились в его сердце другие чувства. Если составить в уме качества истинного каманара, то Наргияс заключал в себе вторую половину этих качеств. Желай Наргияс власти, умей он смирять непокорных, как Арияс, он с куда большим правом мог бы называть себя каманаром. Пока Наргияс был жив, Таян одерживал победы.
Итаяс прикрыл глаза. Мальчишкой, не сомневаясь в величии каманара Арияса, он стремился быть таким, как отец. Уже разочаровавшись, в одном он по-прежнему желал походить на него: иметь такого побратима, как Наргияс. Но подобные люди встречаются реже закопанных кладов…
Морэгтаи не лгал, обещая Таяну свободу. Уаррец знал, что воля Итаяса сильней воли Арияса, и потому-то предлагал договор ему, а не каманару. Будь на месте Итаяса любой другой горец, слова императора достигли бы его сердца. Морэгтаи думал, что великий воин Таяна сражается за родную землю. Он судил по себе — и он ошибался. Убийство императора для Итаяса было деянием славы и доблести, а не защиты и возмездия.
Сердца Демона достигли другие слова.
«У тебя нет выбора?»
До конца пути оставалось всего несколько часов: пророческий дар спутывал время, будущая победа представала победой уже одержанной — а после неё не было ничего. Предвидение останавливалось. Итаяс не боялся смерти, зная, что умрёт в славе, но ему не нравилась мысль, что он не может изменить предрешённое. Откуда брались его видения? Ужели император не солгал и в другом, и какие-то силы пытались управлять воином гор?
Что доблестней — убить благородного врага или пощадить его?
«Никто не определяет моей судьбы, — подумал Итаяс. — Я решаю чужие судьбы. Моё желание создаёт их. Я не стану убивать императора».
Шаги слышались уже на лестнице. Таянец посмотрел на дверь. Она отворится — и начнутся события дня, которому предстоит засиять в истории.
…За спиной Итаяса, за оконным стеклом, сгущался белый туман. Он затопил зелень сада и серебристую чешую песчаных дорожек, он скрыл горизонт и поднимался в небо, рассеивая в стылом своём теле первые солнечные лучи. Озёрный ветер давно должен был разогнать его — но туман оказывался сильнее ветра.
Гвардеец, первым подоспевший к двери, начал вычерчивать заклятие, которое отпирало магический замок теней.
Туман потёк сквозь стекло.
Время остановилось.
Итаяс обернулся.
Этого он не предвидел. Но страха горец не испытывал — он слишком хорошо знал, чем закончится этот день, чтобы бояться чего бы то ни было. Он лишь удивился и насторожился: ни с чем подобным он прежде не сталкивался.
Цвета поблекли. Исчезли запахи. Тишина уединённого дома стала гулкой тишиной необъятных пустых пространств. Туман затянул всё, смутно различимые за ним вещи и стены казались полупрозрачными — и за ними тоже вставал недвижный туман.