Дети белых ночей
Шрифт:
Но в то же время он физически ощущал некую «раздвоенность» Натальи. Веселая, живая, она вдруг выпадала из настроения, взгляд ее становился неподвижным и отрешенным. В такие моменты Наталья делалась капризна, иногда до грубости резка. Вадим сразу замыкался и долго не находил возможности вернуться в уравновешенное состояние, глубоко уязвленный пренебрежением к себе. Правда, через какое-то время, будто отогнав некий морок, будущая мама вновь оживала и возвращалась в прежнее веселое и активное состояние.
Первый, второй, третий прецедент. «Возможно, это естественное состояние всех беременных женщин? В этот период им
В ходе недельных натуралистических наблюдений Вадим заметил и еще одну особенность в поведении супруги. Стоило маме-Иволгиной тактично постучать в дверь комнаты молодоженов или выйти на кухню в тот момент, когда Вадим под чутким и язвительно-добродушным руководством супруги творил кулинарные чудеса либо занимался воскрешением бытового прибора, как Наталья тут же становилась агрессивно-напряженной. Добродушие и заботливость свекрови, ее вопросы и советы молодая женщина комментировала богатой скептической мимикой. Ей ничего не стоило прервать маму-Иволгину на полуслове и, приложив руки к низу живота, капризно, с мученическим выражением на лице громко заявить о своей надобности «пописать». В интеллигентном семействе Иволгиных это вызывало недоумение и откровенный шок.
Как-то незаметно для себя Вадим тоже стал раздражаться на мать и мучительно переживал из-за этого.
Безусловно, после открытия обстоятельств происхождения пресловутого письма, авторство которого мама-Иволгина признала за собой в день официального оглашения невесткиной беременности, и у Вадима, и у Натальи были объективные причины относиться к ней нелучшим образом. «Но,– опять же наедине с собой рассуждал Домовой,– такой явной грубости и пренебрежительности не должно быть».
За эту первую неделю он, руководимый лучшими побуждениями, уже дважды порывался собрать всю семью на общий совет, чтобы все высказали свои претензии друг к другу, и можно было сообща выработать новые, не ущемляющие ничьих интересов правила и нормы отношений.
Но стоило ему попытаться озвучить свое предложение, как мать надела маску снисходительно-скорбной жалости к сыну и подчеркнуто вежливо поинтересовалась: «Чем же это я могу быть полезна, дорогой?» – а Наталья тут же начала нервно-торопливую болтовню, уводящую Домового в царство чепчиков, подгузников, сосок, погремушек, конвертов, лент и колясок...
Иволгин-младший сидел на унитазе в туалете отчего дома и неумело затягивался сигаретой «ВТ». Наблюдая за превращением сигаретного цилиндрика в пепельный столбик, он мучительно искал выхода из создавшейся ситуации. «Может быть, стоит изложить все это на бумаге? Два абсолютно одинаковых текста, один – матери, другой – Наталье...» Догоревшая до фильтра сигарета больно обожгла его пальцы. Вдруг в голову пришла мысль-озарение: «Боже! Да они меня делят!»
– Вполне, вполне упитанный бутуз у вас, голубушка, получается,– профессор Галле осторожно ощупывал округлившийся живот Натальи Иволгиной, в девичестве – Забуга.
– Доктор...– молодая женщина смущалась своего положения.
– Профессор, если позволите.
– Профессор,
Акушер рассмеялся:
– Большими, душа моя, бывают арбузы на базаре. А у вас, простите за старорежимное выражение,– профессор подошел к умывальнику, но лицо его оставалось обращенным к пациентке,– богоданное дитя, и будет оно таким, каким ему положено быть согласно непостижимым для человеческого ума предначертаниям.– Он выключил кран и задумался, тщательно вытирая руки.– Да... Каким бы ученым этот ум ни был...
Выйдя на улицу, Наташа обмерла. Опершись на капот серой «Волги», прямо на нее, в упор, кривовато улыбаясь, смотрел Курбатов.
Она было решила: «Не замечу!» – и уже сделала несколько шагов вниз по ступенькам, но передумала и подошла к нему.
– Привет-привет, прекрасное созданье.– Курбатов мягко дотронулся губами до ее щеки.– Давай, подвезу,– он широким жестом указал на свою новую машину.
– С обновкой тебя,– подражая деревенским кумушкам, сказала Наталья.
Курбатов подыграл:
– Ой-ой-ой, да и вас,– и бесцеремонно развернул Натальину руку так, что бриллианты кольца вспыхнули на солнце.– Как мы поглядим, с прибавленьицем поздравить можно?
Наташе стало неприятно, она с силой вырвала руку и грубо спросила:
– Чего надо?
– Ладно, не кипятись! Садись в машину, по дороге поговорим.
В машине она спросила:
– Ты что, следишь за мной?
– Не слежу, а интересуюсь,– спортивный босс аккуратно выруливал в Биржевой проезд.– Не пугайся. Так, к слову пришлось. Просто заметил тебя у входа в клинику, решил подождать. Как семейная жизнь?
– Нормально...
– Если судить по колечку, то даже слишком!
– Слушай, что ты привязался к кольцу? Завидно?
– Если мне и бывает завидно, то по другой причине.
– Это по какой же?
«Волга» остановилась под светофором у Дворцового моста. Курбатов легко снял руку с руля и плавным движением коснулся Натальиной груди.
– Вот по этой. Скучаю, аж до тоски зеленой,– он был серьезен и правдив. Наташа хорошо знала Курбатова.
– Больше этого не будет! – категорично отрезала она.
– Никогда-никогда? – Эта его вечная манера подстраиваться под ее интонации! А ведь когда-то это нравилось, даже веселило!
– Никогда!
– Есть такое взрослое правило, дорогуша,– машина легко вошла в жерло Невского проспекта,– прежде чем что-нибудь сказать, хорошенько подумай. Вот и ты,– голос его внезапно стал жестким,– сейчас заберешь свое «никогда» обратно и, пока едем, подумаешь, от кого в первую очередь зависит твое возвращение в большой спорт.
– Но я же беременная!
– Во-первых, не кричи, во-вторых,– он наконец стал самим собой, уравновешенным, абсолютно лишенным эмоций чиновником,– никто не тащит тебя в постель. Пока... А в третьих, я хотел поговорить вот о чем...– Машина остановилась у ресторана «Кавказский».– Может быть, перекусим и там,– он кивком указал на ресторанные двери,– продолжим разговор?
Притихшая Наташа покорно кивнула...
Войдя в зал, Курбатов бросил поспешившему к ним навстречу официанту: «Как обычно, Славик, но два раза» – и провел спутницу к столику у окна. «И ресторан уже успел сменить,– машинально отметила Наташа.– Раньше столовался в „Виктории“, а там поуютней, чем здесь...»