Дети белых ночей

Вересов Дмитрий

– Я попрошу неизвестного автора...– начал Миронов металлическим голосом, но вовремя осекся.

Нет, он действительно был неплохой мужик, и студенты, может, и не любили его, не лирики ведь, но относились к нему терпимо.

– Я оценил и лаконичность, и удачную рифму,– Миронов взял себя в руки и голос вернул себе прежний, лекционный.– Эпиграмма действительно удачная по форме, но по содержанию... На первой лекции я рассказал вам про несчастье, которое со мной приключилось, и этот неизвестный автор подленько пошутил над тем, над чем вообще-то смеяться грешно. Такт, сочувствие, благородство изменили

ему, следовательно, никогда ему не стать настоящим поэтом. Я скажу больше – и настоящим инженером-судомехаником он не будет тоже!..

Студенты зашумели. Они это поняли в том смысле, что Миронов пожалуется в деканат, и беднягу-поэта вышибут из института.

– Нет, я не стану жаловаться,– продолжил лектор, чувствовавший аудиторию,– но человеку с таким подлым, ерническим сознанием никогда не стать хорошим специалистом, советским инженером. Ведь не только среди машин ему придется работать! Да он и машину понять не сможет, не то что людей! Я когда-то рассказал вам, как друзьям, коллегам, что попал в страшную аварию, когда ехал с дачи на своем автомобиле. Только отличная реакция спасла меня от верной смерти. В свое время я проходил специальный тест. Моя реакция оказалась с почти предельным коэффициентом, почти как у космонавта. Благодаря этой физической способности я сейчас стою перед вами, пытаюсь донести до вас какие-то физические знания, необходимые будущим механикам и корабелам. А этот некто жалеет, что я не погиб тогда... Мне стыдно за него и за вас.

На большой перемене подавляющая часть судомехов и корабелов спустилась в столовую, но кое-кто свернул в гардероб.

– Климов, отметь меня! – крикнул худощавый парень, одетый в свободный черный свитер с белыми ромбами на груди и вельветовые джинсы.– В случае чего Иволгин за меня крикнет.

– Нехорошо, Марков, прогуливать,– заулыбался староста группы, отличник Валера Климов, очень похожий на дореволюционного чиновника и повадками, и этой вот вкрадчивой улыбочкой.– Повезло тебе, что Миронов не стал копать, а то вылетел бы из института. Я же говорил, что Миронов – хороший мужик. Ребята рассказывают, он экзамены принимает нормально, не режет, вытягивает. А ты на него стишки такие злые...

Марков влез в драповое пальто, намотал на шею длинный, в два человеческих роста шарф. Вспомнил малиновый шейный платок. И вправду, чего это он напустился на физика? Нормальный мужик, не стукач, не псих. Рифму вот оценил по достоинству. Из-за этой рифмы, внезапно пришедшей с утра в голову, Кирилл Марков и написал эпиграмму. Миронов – мир ионов. Сначала была рифма, а уж потом сам собой родился этот зловещий смысл. Так сказать, ради красного словца... И не то что обиды, никакого дела не было ему до Миронова. Не в Миронова он целил, а в ненавистную Кириллу точную науку. Вот кому он желал мучительной смерти, так это эпюрам, интегралам, кривошипам, реактивам и, конечно, диполям. А Миронов пусть себе живет...

В Ленинградский институт водного транспорта вели две дороги. Одна шла трамвайными путями вдоль Обводного канала. Кирилл первые студенческие дни ездил этой дорогой. С одной стороны он видел страшные производственные корпуса, которые скрежетали козловыми кранами, дышали едким, тяжелым паром, когда он трясся мимо в полусонном трамвайчике. С другой же плескался жутким техногенным

коктейлем Обводный канал. Вот что ждало его после окончания института – или огонь производственных монстров, либо же полымя мазутных рек в речном пароходстве. Чужой и страшный мир лежал перед ним, как орудия пыток перед маленьким, одиноким еретиком.

А потом Дима Иволгин, который тоже жил в Купчино, показал Кириллу другой маршрут, чудаковатый, как все связанное с Иволгиным, но все-таки другой. Теперь он ездил на электричке до Витебского вокзала, а потом пересаживался на двадцать восьмой трамвай. Тут хотя бы мелькали какие-то деревья, дома, люди. Бывший Измайловский собор, с синими куполами, похожий на чернильницу, магазин старой книги на проспекте Огородникова, где можно было купить потертую на сгибах «Библиотеку поэта», пивные киоски у завода Степана Разина, где тоже была жизнь...

К одному из этих заветных киосков, притулившемуся к желтому забору с колючей проволокой поверху, и направлялся сейчас Кирилл Марков. Пиво, как некую культурную субстанцию, он открыл для себя на втором курсе. Только за компанию, морщась от отвращения перед грязью и вонью, сделал он свой первый глоток. Скоро же он понял и принял все – и плохо сполоснутую кружку, и серое пятно на белом фартуке продавщицы, и запах пота от толпящихся работяг, и белую пену, сдуваемую на заплеванную землю. Пить пиво – значит принимать все, без исключения, испытывая странное удовольствие от грязи, чувствуя некий иммунитет перед всякой заразой, извлекая странное удовольствие, похожее на утоление многодневной жажды из нечистого источника, из пороков и всеобщей неустроенности. Так вот пьют пиво в Ленинграде.

В это время у пивного киоска народа почти не было. Только два алкаша тщательно пересчитывали мелочь на сдвинутых грязных ладонях. Один из них сунулся в окошко и, называя толстую, презрительную продавщицу Зайкой, стал выяснять – точно ли это пиво течет сюда по прямому трубопроводу с завода? Второй же алкаш дружелюбно посмотрел на Кирилла, попытался даже приложиться к козырьку своей кепки, но выронил при этом монетку. Она не застряла в весенней грязи, а отскочила от камня и юркнула в узкую щель за обшивку пивного ларька.

Долго алкаши доказывали толстой бабе, презирающей весь мир, что это был двугривенный и что она его легко достанет, когда будет подметать. Они призвали Кирилла в свидетели, и тот с готовностью подтвердил. Но «Зайка» видела этот мир насквозь, и ей трудно было что-то объяснить. К тому же она никогда не унижалась до подметания ларька. Тогда Кирилл добавил мужикам мелочь и стал их другом на эти несколько минут и на всю оставшуюся жизнь. Надо было только прийти куда-то на Лермонтовский и спросить дядю Пашу Раздолбая. Так и спросить – дядю Пашу Раздолбая.

Второй алкаш, имени которого Кирилл так и не узнал, посмотрел на него серьезно, вздохнул и сказал странно и непонятно:

– Вот видишь, парень, закатилась монета и будет там лежать, пока киоск этот не сгорит. А твоя монета пошла по рукам бродяжить. Так и человек. Думают, пропал безвозвратно. А он просто вечный скиталец. Ходит себе где-то. Скажи вот, парень, какая жизнь настоящая? Залежалая иль пропащая?.. А никакая не лучше. Ни той нет, ни другой. Ни тебя нет, ни меня... Ни того парня...