Дети Арбата
Шрифт:
– Выдаем, сколько положено.
Борис наклонился к окну:
– Не у всех есть деньги, как же быть?
– Думайте, как быть, – последовал ответ.
– Вам придется подумать! – крикнул Володя. – Вам! – Квачадзе застучал кулаком по окошку.
– Чего безобразничаете?
– Позовите начальника!
Ивашкин тронул его за рукав:
– Не надо бы скандалить, ребята!
Володя бросил на него презрительный взгляд.
Появился упитанный человек с двумя шпалами в петлицах.
– У кого претензии?
– Мы не можем и
– Идите пешком.
– А вещи? Вы понесете?
– Ты с кем разговариваешь?!
– Мне все равно с кем… Я спрашиваю: кто понесет вещи?
– Норма прогонных утверждена народным комиссаром внутренних дел, – сдерживая себя, объявил начальник.
– Пусть ваш народный комиссар и ездит по таким прогонным.
– Ты что, обратно в лагерь захотел?
Володя уселся на корточки возле стены.
– Отправляйте!
– Сумеем отправить!
– Пы-жалста!
– Конвой! – крикнул начальник.
Вышли два конвоира, подняли Квачадзе, скрутили назад руки.
– От того, что вы его связали, у него деньги не появятся, – сказал Саша.
– Тоже захотел?! – багровея, закричал начальник.
– И у меня от этого деньги не появятся, – спокойно продолжал Саша.
Начальник отвернулся и приказал:
– Телегу загнать во двор.
Квачадзе повели внутрь комендатуры.
Ивашкин кашлянул.
– Нарвемся, ребята!
Карцев не поднял век.
Открылось окошко.
– Соловейчик!
Борис подошел.
– Оплатите сейчас возчику свои прогонные, остальные доплатит уполномоченный в Богучанах. Ему передадите этот пакет, тут документы на всех. Выходите!
Они вышли на улицу. Из ворот управления выехала телега, за ней два верховых конвоира с винтовками. На телеге лежал связанный Володя Квачадзе, непримиримо косил черным злым глазом.
Партия двинулась.
4
У кирпичной стены встали мальчики, на скамейки сели преподаватели, на землю – девочки, приодетые, радостные, торжественные. Кончили десятый класс, кончили школу, расстаются с ней навсегда. Только Варя не пришла.
Не явиться в такой день! Нина задыхалась от возмущения. Не проститься с классом, с товарищами, с которыми провела десять лет жизни, не оставить на память даже фотографии. Не подумать, в какое положение ставит ее, свою сестру, перед педагогическим коллективом.
Несколько дней назад в учительской к ней подошел математик, хвалил Варю – «даровитая барышня». Слово «барышня» неприятно кольнуло. В сестре действительно появилось что-то подчеркнуто несовременное, волосы она носила на прямой пробор, но не просто стягивала их узлом на затылке, а напускала на уши, как женщины на старинных портретах. И взяла манеру поворачивать голову, будто смотрит на все сбоку, со стороны.
Слово «барышня» Нина считала социально чуждым, а потому оскорбительным, приготовилась к тому, что разговор с математиком получится
Нина отделалась общими фразами: Варя и рисует хорошо, и чертит прекрасно, а когда у человека много способностей, ему трудно найти себя… Не признаваться же в том, что сестра с ней не считается, живет как хочет и ведет себя как хочет.
Курит. На вопрос, откуда такие дорогие папиросы, «Герцеговина флор», узкая пачка, десяток, спокойно ответила: «Купила». И на вопрос, почему так поздно приходит домой, где задерживается, так же коротко отвечала: «У знакомых». Где доставала деньги на папиросы, у каких знакомых сидит до утра – не говорила. Когда Нина спросила, кто дает ей заграничные патефонные пластинки, нагло прищурилась: «Ведь я работаю на японскую разведку. Разве ты не знаешь?»
С вызовом сказала, нарывалась на скандал. Нина раздражение сдержала, улыбнулась, как шутке.
– Думаю, и в разведке больше ценят людей с высшим образованием. Оглянись вокруг, Варюша, в какое время живем. Каждый имеет возможность развить свои способности, разве это не главное? Зачем тебе упускать годы, ведь все учатся…
– Мне неинтересно, понятно тебе?
– А что тебе интересно? – закричала Нина. – В подворотне торчать?!
Как подвернулась на язык эта подворотня, она и сама не знала, понимала, что не в дворовой компании теперь дело, ругала себя, что сорвалась.
Что хочет Варя? Стать чертежницей? Машинисткой? Уехать в Сибирь к Саше? Все может выкинуть, все, что угодно.
Тогда на вокзале, когда Варя увидела Сашу под конвоем, с ней была истерика, она рыдала, ничего не хотела слушать. В трамвае на них оглядывались: девочка в дамской, с чужого плеча, котиковой шубе плачет, закрывает платком лицо.
Дома Нина уговорила ее не ходить к Софье Александровне, и Варя неожиданно послушалась, легла, ее знобило, Нина укрыла ее теплым одеялом: выспится, успокоится, все пройдет. Варя проспала вечер и ночь, не слышала, как приходила Зоя за своим несчастным котиком, не слышала, как Нина утром собиралась в школу. Нина беспокоилась, вернулась пораньше, но Варю дома не застала.
Варя пришла поздно, сказала, что была у Софьи Александровны. И так же, как накануне, легла в постель под теплое одеяло, а следующий день снова провела у Софьи Александровны.
Спустя какое-то время Нина тоже зашла к Софье Александровне. Та встретила ее сухо, без обычной сердечности, будто Нина виновата в том, что Сашу выслали, а остальные ходят на свободе. Так это надо было понимать. Варя сидела на диване, читала и, когда Нина вошла, едва на нее взглянула. Разговор не клеился. Софья Александровна отвечала односложно, в паузах было слышно, как Варя переворачивает страницы. Тоже, наверное, считает, что Нина предала Сашу, ничего для него не сделала.