Дети ангелов
Шрифт:
Но эта же рана оказалась и спасительной, потому что после месяца в госпитале он вернулся в Союз и вскоре ушел на досрочный дембель. А почти весь выпуск учебки вместе с замполитом полег в горах.
Теперь повзрослевший и заматеревший бывший сержант властвовал над сектой и был вполне доволен своим положением. Он затруднился бы сказать, верит ли во всемогущество сатаны, но человеку, который называл себя его представителем, подчинялся безоговорочно, давно убедившись в его таинственной силе. Вот и сейчас он внимательно слушал шефа, почтительно кивая головой.
Вайсман, внутренне потешаясь, но внешне совершенно серьезно провел давно отработанный обряд, а на самом деле – сеанс массового внушения. Адепты видели, как представитель Князя мира воспаряет под потолок, окутанный языками алого адского пламени, слышали гулкие слова непонятного, но прекрасного языка. Когда Карл мощным усилием воли заставил сорваться с гвоздя перевернутое гипсовое распятие, разбившееся на куски, введенные в транс дьяволопоклонники рухнули на колени и взвыли, протягивая к нему руки:
– Слава! Слава Хозяину!
Теперь все они были заряжены на полное подчинение минимум на год.
Через два дня Хаспиулин сообщил Карлу, что ему удалось встретиться с премьером, но переданная информация не оказалась для него новостью. Это заставило банкира призадуматься.
11
Новость о появлении старца Даниила моментально облетела всех долгоживущих Москвы. Сергею Жуковскому, слышавшему это имя, но не вникавшему в подробности, потому что раньше было не до того, все объяснил Степан Бойцов. Даниил, которому недавно перевалило за тысячу двести лет, самый старый человек на Земле, был когда-то учеником и помощником Юлия, основателя Ордена миссионеров, и долго входил в круг двадцати четырех. Но во время смуты он не поддержал Иоанна. В итоге Иоанн возглавил орден, а Даниил удалился в монастырь, где поселился в лесном ските, предаваясь молитвам и размышлениям. Разойдясь с Иоанном во взглядах, он тем не менее ни разу не пытался вмешиваться в его дела. Отойдя от ордена, Даниил не пришел и к клану, и как-то само собой сложилось, что он стал олицетворением совести всех долгоживущих. К нему обращались за решением самых сложных вопросов в противостоянии ордена и клана, когда отношения оказывались на опасном рубеже кровопролития, и Даниилу каждый раз удавалось своим решением отвести беду.
Никто не знал, как удавалось старцу скрывать свой возраст и ладить с церковными иерархами, но уже почти четыреста лет он жил в монастыре, и никакие войны и революции не могли нарушить его уединения. И вот, впервые за все это время, он приехал в Москву, вернее, в доживающую свой век небольшую деревушку в Подмосковье, недалеко от Вереи, где остановился в доме какой-то богомольной старушки.
Фотиеву стало известно, что между отъездом Даниила из монастыря и появлением его в Подмосковье прошло две недели, но где старец провел это время, он узнать не смог.
Потом ему доложили, что по требованию Даниила к нему приезжал Захар, и Ивану Матвеевичу это сильно не понравилось. А когда в фонд пришел здоровенный монах, по самые глаза заросший густой черной бородой, и
– Даниил, возможно, будет обвинять меня во всех смертных грехах, – сказал он Сергею, пригласив его в свой кабинет. – В разжигании вражды, например, во вмешательстве в мирские дела. Ты, конечно, будь почтителен с ним, выслушай его внимательно, только не забывай, что он когда-то нацеливался сам возглавить орден, но проиграл в честной борьбе и поэтому затаил на меня обиду. Делай выводы сообразно с этим обстоятельством. Но мне нужно знать, что он затеял, потому что время сейчас кризисное и ненужное вмешательство может довести до беды.
Отвезти Сергея в Верею, до которой от офиса фонда было около полутора сотен километров, вызвался Бойцов. Несмотря на недавно полученные почетные регалии члена круга, он не спешил сложить с себя обязанности опекуна Жуковского. Во дворе вросшего в землю деревенского дома уже знакомый чернобородый монах в паре с другим монахом, которого можно было бы принять за его близнеца, если бы не светло-русый цвет бороды, пилили двуручной пилой дрова.
– Придется подождать, – сказал один из них, – старец уединился для молитвы.
Сказано это было с таким благоговением, что Сергею стало ясно – оба, не задумываясь, отдадут жизнь за Даниила. Один из монахов зашел в дом и долго не выходил оттуда. Второй принялся колоть напиленные дрова и складывать их в поленницу. Гости стояли, переминаясь с ноги на ногу, потому что никто не приглашал их хотя бы зайти погреться. Наконец чернобородый выглянул из сеней и поманил Сергея рукой:
– Старец ждет!
Степан хотел зайти в дом следом за Сергеем, но монах остановил его:
– Велено впустить одного!
Даниил сидел на покрытом суконным одеялом топчане в крошечной комнатке, больше половины которой занимала свежевыбеленная печь. Перед топчаном стоял армейский табурет со служащим для переноски отверстием в сиденье, в красном углу висел небольшой иконостас, под ним горела лампадка. Сергей перекрестился, почтительно поздоровался и застыл около табурета, не зная, куда девать руки. Старец, назвать его иначе не поворачивался язык, с длинными белыми волосами и такой же бородой, будто сошедший с иконы святой, со светящимся изнутри лицом почти без морщин, вперил в него пронзительный взгляд.
– На образа перекрестился, это хорошо. – Голос у Даниила оказался звучный, совсем не старческий. – Плохо то, что лицемеришь. Ведь не будь меня, даже и не подумал бы крестное знамение класть, признайся честно!
Сергей пристыженно молчал, потому что Даниил был прав.
– Ну да ладно. – Старец указал рукой на табурет, приглашая Сергея садиться. – Господа нашего почитаешь, и то похвально. Но не для того я тебя звал, чтобы пенять. Разговор у меня к тебе серьезный есть. Времена настали тревожные, на душе тяжело. Ты-то сам ничего не чувствуешь?