Детдом
Шрифт:
– Так и я тогда не человек, – жестко сказал Кай, поднимаясь во весь рост. Искры от костра плясали в его глазах. – А кто – человек? Кто судить и разбирать станет? Что б с вами было, если б вас сумасшедший Аркадий за волосы из дебильного интерната не вытащил? Что б со мной было, если б не Олег, не Антонина, другие? Кто про себя точно скажет, как бы он на твоем или на моем месте сделал?
Повинуясь взгляду Кая, Владимир тоже поднялся, и теперь оба молодых человека стояли напротив, глядя в глаза друг другу. Костер стелился по земле от ветра и человеческого напряжения. Невдалеке с шуршанием ползала по скалам
– Ты правильно делаешь, что боишься! – тихо, с яростным змеиным нажимом и холодной угрозой сказал Кай. – Бойся, Владимир, и никогда не забывай. Так и будет всегда – и у меня, и у тебя – каждый день, каждый год, пока не умрем насовсем – как в песне про Красный Цветок. Помнишь, как я тебе говорил, что всё – одно? Каждый день прогонять мрак, отвоевывать себя, и держать на весу, как воду в ладонях. Так любой делает, если он человек, и никогда нельзя победить – насовсем. Это как прилив и отлив. Море уйдет, и будет песок, и норки пескожилов, и ракушки на литорали. Но оно обязательно вернется…
– Значит, держать себя на весу, как воду в ладонях? – переспросил Владимир.
– Да! Держать! – рявкнул Кай.
– Спасибо…
– Ты должен был сказать: благодарю вас! – Кай беззвучно рассмеялся и внезапно легко растянулся на земле, как большой зверь.
– Благодарю вас, – Владимир улыбнулся в ответ и тоже лег, подражая Каю. Угли потрескивали в костре. Земля была теплой. Через несколько минут юноша уже спал.
Кай свернулся в клубок и долго лежал, глядя на огонь. Потом разбудил Дмитрия, умылся росой и быстро ушел в лес. Дмитрий только мельком видел его глаза и, сам не признаваясь себе в этом, испугался почти до дрожи.
Мягкий свет утреннего солнца заливал черные прибрежные камни, и делал их бело-розовыми и блестящими, похожими на глазированный зефир.
– Тося, я тобой разговаривать хочу, – сказала Настя, входя в комнату.
Антонина расположилась возле трюмо и красилась. Вечером они с Виталиком собирались в клуб. Виталик впустил Настю, поприветствовав ее рассеянной улыбкой, и торопливо протрусил обратно к компьютеру, из которого слышались взрывы и свист пролетающих боеприпасов. Антонина уже накрасила один глаз и теперь была похожа на большого лукавого Арлекина.
– А меня спросить? – поинтересовалась она у Насти.
– Ну так вот, – не поняла Настя. – Я как раз и спрашиваю: можно?
– Ну давай, коли тебе надо, – вздохнула Антонина. – Разговаривай. Только о чем?
– Так просто, – Настя пожала круглыми плечами. – Ни о чем. Ну как-то же люди между собой разговаривают. Время так проводят. Я теперь тоже хочу. Видишь, даже блокнот и карандаши с собой не взяла…
Антонина отложила щеточку для ресниц и взглянула на Настю с проснувшимся интересом.
– А для чего это вдруг тебе понадобилось? – спросила она.
– Ну-у, я подумала: пускай у меня теперь все будет как поло-ожено, – помолчав, сказала Настя.
– Смелое решение! – не то одобрила, не то усмехнулась Антонина. – Тогда давай сначала поговорим о косметике. Видишь, я как раз макияж навожу. Тебе это должно быть близко – ты же художник. Так вот ты, Анастасия, какую фирму предпочитаешь? Ланком? Максфактор? А может быть, ты патриотка и что-нибудь из российских?
– Я… – растерялась Настя. – Я не
– Ага, ясно. А что насчет парфюма? – не унималась Антонина. – Какие духи, как ты полагаешь, подходят к твоему стилю? Наверное, цветочные, да? У нас, например, в роду наследственное предпочтение «Белой сирени». А у тебя? А, может быть, что-нибудь такое… тонко-душноватое, вроде «Елисейских полей»?
– Я мыло ландышевое люблю, чтобы пахло, – подумав, сказала Настя. – И пену для ванны. Любую.
– Ага! – опять легко согласилась Антонина. Разговор с Настей, похоже, начинал доставлять ей удовольствие. – С парфюмом тоже, более-менее, понятно. А вот еще обычная тема для девичье-бабских разговоров – парни и мужики. Ты каких предпочитаешь? Толстых, худых, может быть, культуристов? Блондинов, брюнетов?
Настя вопросительно взглянула на Антонину, потом на Виталика. Виталик увлеченно жал на кнопки, по видимости не обращая никакого внимания на разговор.
– Молчаливых, – не слишком затруднилась с ответом Настя.
– Почему же так?
– Не надо пытаться понять, о чем они говорят, и стараться впопад ответить.
– А о чем они молчат – это тебя не интересует?
– А это я как раз знаю, – невозмутимо сказала Настя.
Антонина, восхитившись ответом, даже несколько раз хлопнула в ладоши.
Далее разговор продолжался в том же духе и очень напоминал детскую игру «с правилами». Часто Антонине казалось, что она беседует с девушкой лет пятнадцати-шестнадцати отроду. Настя, по видимости, была всем довольна.
Еще один звонок в дверь прозвучал неожиданностью для всех.
Виталик взглянул на Антонину укоризненно, кивнув на экран компьютера, где, в данный момент, по-видимому, происходили какие-то судьбоносные события.
– Слушай, Настька, открой, пожалуйста! – попросила Антонина. – А то я с тобой так глаз и не докрасила. Как бы не напугать кого…
Настя послушно поднялась и направилась в прихожую. Там она некоторое время повозилась с замками, но, наконец, открыла дверь. Антонина, с интересом прислушивающаяся к происходящему, не уловила никаких приветствий и вообще ничего вербального. Однако, дверь хлопнула, закрываясь, а в прихожей явно что-то происходило.
– Вот, – сказала Настя и впустила в комнату Ольгу.
Ольга выглядела еще более худой, чем запомнилась Антонине. В ней не было ничего мягко-девичьего и романтического, т.е. соответствующего ее сценическому облику. Лицо ее казалось взрослым, некрасивым и отчужденным. Виталик молча встал из-за компьютера. Так же он вставал, когда в комнату входили родители Антонины.