Десятый самозванец
Шрифт:
Тимофея подсадили и задвинули в глубь повозки. Следом уселся один из ландскнехтов и прикрыл за собой дверцу. Послышалась короткая команда, карета двинулась в путь.
В уголке уже сидел какой-то сморщенный хмырь, похожий на герцогского канцеляриста. Морда кислая, будто уксусу напился. В руках держит тяжелую кожаную сумку с герцогским гербом.
Городишко был маленький, и минут через десять карета уже пылила по дороге.
«Куда же меня везут? — раздумывал Тимофей, поглядывая на дорогу. — В Польшу или прямо в Россию? Нет, скорее всего, в Польшу. Ландскнехтам платить
— Ну и за сколько серебреников Фридрих-Иуда меня продал? — поинтересовался Акундинов, кивнув на папку и пытаясь устроиться поудобней.
Хмырь-канцелярист ответом не удостоил. Ландскнехт почесал затылок, а потом, примерившись — не дать ли в глаз? — пожал плечами, показывая, что не знает. Хотя, может, в самом деле не знал. Его дело маленькое — схватить и отвезти туда, куда скажут. А прыщ-то очкастый если и знает, то все равно не скажет. Хотя можно и попробовать…
— Слышь, крыса канцелярская, — обратился Тимофей к хмырю. — Сколько за меня денег-то отвалили?
— Господин капрал, да заткните вы ему рот! — возмущенно сказал канцелярист, на что ландскнехт только отмахнулся. Мое, мол, дело, чтобы арестант не сбежал…
Акундинов, собственно-то, на это и рассчитывал. По своему опыту знал, что военные не очень-то жалуют «крапивное семя», хоть в Голштинии, хоть в Турции.
— А чего ты на господина унтер-офицера-то киваешь? — опять пристал Тимофей к канцелярскому, одновременно повышая солдата в чине. — У нас таких, как ты, в нужном чулане… (вспомнив немецкие реалии, поправился) в ночном горшке топили. Так и скажи, что только и годен на починку перьев да на переписывание бумажек. Крыса есть крыса…
Капрал густо захохотал, а канцелярист, закусив губенку, возмущенно уставился в окно, демонстрируя отсутствие желания разговаривать с арестантом. «Ну-ну, — мысленно ухмыльнулся Тимофей. — Дорога-то длинная!»
— Сам скоро спросишь, — добродушно сказал ландскнехт, будто бы и не было у него ссадины на щеке от Тимохиного кулака.
— А скоро — это когда? — осторожно спросил Тимофей.
— Скоро означает скоро, — изрек солдат, устроившийся немного подремать. Зато канцелярист, обиженный за «крысу», торжествующе сказал:
— На следующей станции нас ждут посланники русского царя!
«Е-мое! — обреченно подумал Акундинов. — Кажется, настал мне карачун, абсолютный карачун!»
От немцев, как он рассчитывал, можно было попытаться сбежать. Уж до Польши-то он всяко что-нибудь да придумал. Опять-таки, постоялые дворы, гостиницы, где можно попытаться договориться. С русскими же…
— Да пошли вы все к ядреной матери! — крикнул Тимофей, отпрянув в угол кареты, и, упершись спиной в канцелярского, высадил двумя ногами дверцу кареты вместе с дремавшим капралом. Потом на полном ходу выскочил и сам, пытаясь врезаться в какое-нибудь дерево…
…Мертвого капрала, как ни противился этому канцелярист, солдаты усадили в карету. Рядом с мертвецом посадили и Акундинова, который, попав на кучу песка, отделался легкими ушибами.
Ландскнехты, разъяренные гибелью товарища, хотели было повесить русского на ближайшем
Русские ямские станции, они не чета немецким. В России, пока везет тебя ямщик до сменщика своего, так он и выпить успеет, и протрезветь. А в немецких землях не успели еще лошади перейти с рыси на галоп, а потом обратно — вот она, следующая станция.
1653 год от Рождества Христова.
Русское царство.
Подвал Посольского приказа.
…В пыточной кровь круто перемешалась с водой и слезами, а земля, политая этой смесью, была утоптана до крепости камня. В длинной клети, конец которой тонул в сумраке, стояли козлы — грубая скамейка со столом, где примостились неверстанный писарь из Посольского приказа да сам дьяк Алмаз Иванов. В потолочную балку было ввернуто кованое железное кольцо, через которое была продернута веревка. Кроме кнута да бадьи с водой, больше ничего и не было. Ни тебе «испанских сапог», ни тисков для раздробления пальцев, ни мехов для заливания кипятка. И никаких таких хитромудрых приспособлений, коими славилась просвещенная Европа.
Тимофея без особых церемоний бросили на пол, твердый, как стамбульские камни.
— На дыбу сразу поднимать али на козлы сперва? — поинтересовался кат.
— На дыбу, а куда ж еще? — слегка удивился Алмаз Иванович. — Цацкаться с ним, что ли?
Одним рывком Акундинов был поставлен на ноги.
— Нуко-ся, одежу с тебя сымем, — ворковал палач, расстегивая пуговицы на камзоле. — Не то порвется аля испачкается. Одежа-то дорогая.
— Ты на барахло-то пока не заглядывайся, — сурово осадил его дьяк. — Все, что было на нем, пусть на нем и останется. А вдруг к государю его везти надобно будет?
— Да я что, пальцем деланный? — обиженно откликнулся палач. — Нешто не понимаю?
Конечно, понимает, потому и одежку осматривает, чтобы, значит, когда на казнь-то поведут, похожую (но подешевле!) подкинуть. У этого «немца» один камзол рублей пять стоит, не меньше. Только где же подобную-то взять? В московских лавках, у старьевщиков, такая не продается.
Руки Акундинова завели за спину и связали. Кат, приспустив веревку из-под потолка, нашарил на ее конце крюк и накинул узел.
— Тэк-тэк, — слегка закряхтел кат, наступая на ноги жертве и скомандовав подручному: — Тяни!
Алмаз Иванович, который не любил присутствовать при пытках, поморщился, когда раздался хруст выворачиваемых в суставах рук. Тимофей тихонько застонал, а потом и вовсе обмяк.
— Э, — забеспокоился дьяк. — Он там у тебя не помер?
— Ничо, — отозвался кат, деловито пощупав тело. — Щас водичкой окачу, отойдет…
Палач экономно плеснул на Тимофея воды из бадейки, отчего тот зашевелился и застонал.
— Во, оклемался! — весело сказал кат. — Они все такие — вначале отключатся, а потом очухиваются.