Десятый самозванец
Шрифт:
— Да так вот и справляюсь, — ответствовал польщенный старик, но, будучи мужиком справедливым, заметил: — В приказе Большой казны замки еще хитрее. Не немцы делали, а англичане, еще при Иване Васильиче. У нас-то что — если ошибся, то можно все обратно переделать. Так у нас и деньги-то такие, что тьфу… Что же такое, получили за нонешний месяц с Москвы да с посадов только двадцать тыщ? Курам на смех. (Тимофей, заслышав, что двадцать тыщ — это «курам на смех», чуть не упал в обморок!) А там — из всей России свозят! Десятки да сотни тыщ…
— Ну и ну, — покрутил головой Тимофей. — Это же надо такое удумать?
— Вот те и ну. Англичане, они на разные премудрые хитрости — самые хитрожопые будут! Ладненько, забирай свои деньги, — вытащил казначей из сундука увесистый мешок. — Тут пять тысяч копеечек. Считать будешь али на слово поверишь?
— Ну что ты, Прохор Степанович, — заотнекивался Тимоха, представив, сколько времени он будет пересчитывать каждую «чешуйку». — Да разве же я не верю? Токмо, — робко попросил он, — а нельзя ли мне не пятьдесят рублев, а сразу всю сотню выдать?
— А на что тебе сто-то рублев? — удивился старик. — Ты и эти-то деньги не скоро потратишь. Хорошо, ежели к Пасхе. Бумаги в приказе — завались. Перья в октябре покупать — невыгодно. Гусь-то линялый идет, щипаный. И то — мы их в сентябре брали. Ну, чернила там. Так ить чернила-то не водка, пить их, что ли? Вот когда потратишь да расписки с подьячих предъявишь, так и вторую полусотню возьмешь.
— Ну-у, Прохор Степаныч… — заканючил Тимоха, как ребенок, что просит у мамки сладкого петушка на палочке. — Выдал бы, что ли…
— Где ж ты их держать-то будешь? В твоей-то каморе только простой сундук стоит. Моя бы власть, так я тебе не по полста, а только бы по десять рублей давал. А ежели, скажем, украдут их у тебя? Если десять украдут, то ладно, не такая потеря. Да за десять не всякий тать и в камору под замок полезет. А пятьдесят? Кое-кто на такие деньги десять лет прожить сможет.
— Ну, Прохор Степанович, оч-чень надо! — чиркнул Тимофей себя ребром ладони по горлу. — Пятьдесят-то рублев — на подьячих, а еще пятьдесят… Ну, очень! А украдут — так ведь рассчитаюсь, поди. Куда же я денусь-то? Мне что, на правеж охота?
— Это точно, — согласился казначей. — Батогов всыпят да из жалованья вычтут… Купить чего удумал? — поинтересовался догадливый старик, который вроде бы поддался на уговоры.
— Эх, догадливый же ты человек, Прохор Степаныч, — восхитился Тимофей. — Сразу в самое нутро зришь…
— Ну так чего тут непонятного-то? — засмеялся казначей, теперь уж совсем подобревший. — Ну тогда уж скажи — чего покупать-то надумал?
— Да вот дом совсем плох, — закручинился Акундинов. — Весь сырой, со стен течет, гниль кругом. Летом три венца перебрал, оказалось — все надо менять. А за новый сруб сейчас двадцать рублев просят. Ну, сруб купить, да туда-сюда…
— А как возвертать-то будешь? — поинтересовался казначей. — У тебя ж жалованье — тридцать рублев
— Так у Таньки-то у моей от приданого кое-что осталось. Домишко есть в Вологде, от ейного деда-епископа завещанный, — продолжал врать Тимоха. — Много-то за него не дадут, но и десять рублев — деньги. Ну а остальное как-нибудь. Жили же мы раньше на десять рублев в год.
То, что Тимофей был женат на внучке покойного епископа, уже не в первый раз сослужило добрую службу. Казначей, немного подумав, вытащил из сундука еще один мешок.
— Ну — пиши расписку, — сказал старик, закрывая сундук и указывая на стоявшую в углу конторку, где желтели листы самой дешевой бумаги в осьмушку. — Так, мол и так, взял старший подьячий, имярек, сто рублев, в чем — расписуюсь. Ну, сам знаешь, что писать.
Акундинов, старательно нажимая на плохо очиненное перышко, вывел расписку. Плохо чиненное перо брызгало и царапало бумагу. Когда закончил, не удержался и спросил:
— Прохор Степаныч, может, тебе кого из писцов прислать, перо-то очинить? Или давай я сам…
— Иди себе, — махнул рукой старик, — пером-то этим я уже года два пользуюсь. Вот как совсем сносится, так я новое-то и очиню. А пока и старым хорошо.
Акундинов пожал плечами, но вслух говорить ничего не стал. У каждой зверушки — свои игрушки.
Что же, сто рублев есть. Где бы взять еще сто? Пока ничего мудрого в голову не лезло. Потому, к неудовольствию супруги, вернувшись со службы, Тимофей опять пил горькую с постояльцем-собутыльником. Чтобы избежать попреков, мужики снова ушли в чулан. В запале даже не взяли никаких закусок-заедок, поэтому пришлось обойтись рукавом, занюхивая им выпитые чарки. После третьей захотелось выговориться.
— Я ведь, Константин, в кости проигрался, — начал Тимофей. — Вот, думаю, что же теперь и делать-то?
— Много? — искренне обеспокоился друг-приятель и по доброте души предложил: — У меня вроде копеек пять осталось — у Татьяны прибраны. Только свистни — так хоть сейчас и приволоку. А, нет, — оборвал свой порыв Костка, тяжко вздохнув, — пока не приволоку… Пока пьяный — Танька мне денег не даст. Проверено. До завтра придется ждать.
— Пять копеек… — усмехнулся Тимоха, хотя на душе стало слегка теплее. — А двести рублев не хошь?
От изумления Конюхов пролил водку мимо чарки, чего с ним никогда не случалось…
— Скока? — открыл он рот, как рыба на солнцепеке.
— Скока, скока — с куриное коко, — передразнил Акундинов приятеля. — Сколько слышал, двести!
— Ну да ни хрена себе! — выдохнул Костка, грустно посмотрев на лужу. И не поймешь — то ли он друга жалел, то ли водку пролитую… — Да за такие деньги терем боярский поставить можно, да еще на сундуки да коня хватит…
— Слушай-ка, — спросил Тимофей, которому вдруг пришла в голову мысль. — А ты, случаем, не знаешь таких — Федота, что за гостя торгового себя выдает, да цыгана, что кости метает?