Десять
Шрифт:
— Симон, пожалуйста, брось… Зачем? Для чего? — заливалась слезами Юля.
— Я должен, — как заведенный повторял Симон.
— Не должен, ты не должен, никому не должен! Я люблю тебя, Ким тебя любит! Не убивай себя! Пожалуйста, я не могу видеть на тебя в таком состоянии. Не могу больше смотреть на твои синие губы… — Юля разрыдалась, уткнувшись лицом в плечо Симона.
В это время Пашка стоял в дверях раздевалки и отгонял любопытных мальчишек, чьё время тренировки подошло, однако зайти в раздевалку им не позволяли, потому что красивая женщина плачет на груди у мужчины,
Через время и синие губы пропали из поля зрения Юли. Симон уехал тренироваться в другую страну — там лучше база, — вот такое простое объяснение.
Юля плакала, скучала ночами, днями, бесконечно вспоминала Симона. Она хотела к своему мужу, сильно обнимала сына в поисках родного тепла. Иногда становилось невозможно смотреть на Кима, который был невероятно похож на отца. Алжирская кровь.
Ким становился импульсивным, только бесконечное терпение Юли, которое она черпала у Адель, помогало ей, удерживало от желания отшлепать непослушного мальчишку, а тот словно испытывал на прочность нервы мамы непослушанием и капризами.
Коротких телефонных разговоров с Симоном не хватало, она начинала ненавидеть свою учебу, работу, его спорт. Все, что разлучило с мужем. Она скучала по нему, смешкам, угрозам защекотать, протянутым ночью шоколадкам. Тосковала по телу Симона, отчаянно хотелось близости с мужем, порой настолько остро, что напрягались ноги, вырывался рваный вздох, когда она переворачивалась с бока на бок, задевая чувствительными сосками кружево ночной сорочки.
Симон приезжал всего пару раз. В последний приезд Юля пообещала, что вырвется на его выступления. Обязательно приедет! Неважно, что спортивный режим и строгие правила не разрешат им увидеться до соревнований. Симон все равно будет знать, что она рядом. Сидит на трибуне, болеет, и каким бы ни вышел результат — она будет рядом, продолжит его любить, независимо от места в турнирной таблице.
Потому что Юля любит мужа не за медали, а за то, что он ее муж, ее Симон. Любит за веснушки и бездонные глаза. За все, чем являлся ее Симон Брахими. Пообещала и не смогла, в тысячный раз подведя, обманув ожидания.
Юлин руководитель не стал выслушивать просьбу Юлии Владимировны, хотя о том, где находился муж молодой сотрудницы было известно даже ленивому, слепому и глухому одновременно. Юле попросту отказали в отпуске за свой счет, заявив: «не время», «в следующий раз». В следующий раз? Следующего раза Юля попросту не переживет!
Она кинулась за помощью к отцу, искренне надеясь на его авторитет в больнице. Тяжело вздохнув, папа отчитал Юлю, сказав, что врач всегда вынужден выбирать между работой и семьей, не всегда этот выбор — семья. Чаще всего невозможно просто встать и пойти по своим делам. Сейчас происходит проверка, и не столько Симона как спортсмена, сколько — как мужа, а Юли — как врача.
— Сколько можно проверять, папа? Мы только и делаем, что проверяем, проверяем! Я просто хочу быть с мужем в эти дни. Это же не месяц, не неделя, всего несколько дней! — не выдержав, закричала Юля.
— Ты специальность выбрала на года. Готова рискнуть ради пары дней? Грош цена такому выбору! —
В день, когда все новостные каналы трубили о победе Симона, Юля стояла после бессонной ночи у стены отделения и скупо принимала поздравления. Какое-то жуткое опустошение поселилось в ее душе, непереносимая усталость, глухая обида, не проходящее чувство вины, граничащее с отчаянием, которое притупляло оставшиеся живые чувства.
Она не была на трибуне, не обняла мужа первой, это сделала другая девушка с казенным букетом цветов. Сейчас Юля просто стояла у стены отделения и смотрела на телевизор, подвешенный высоко под потолком. Очередной выпуск новостей, где уже который раз показывали сияющего Симона, а она видела лишь его усталость, синеватые губы и притаившуюся обиду во взгляде карих, бездонных глаз.
— Ты что тут делаешь? — голос Юрия Борисовича раздался над головой, вывел из невольного транса. Юля посмотрела в его сторону, вид был слегка помятый, значит, после дежурства, как и она.
— Стою, — только и сказала Юля. Она действительно просто стояла. Подпирала окрашенную в светло-голубой цвет стену.
— Очень интересно, а я думал — ты там, с мужем. — Юрий Борисович кивнул на телевизор, нахмурился, смерил Юлю непонятным взглядом, впрочем, она и не стремилась понять.
— Меня не отпустили.
— Шутишь?
— Нет… — Юле было совсем не до шуток, не зареветь бы, не скатиться по стене, захлебываясь в набегающем отчаянии.
— Вот суки! — вырвалось у Юрия Борисовича, Юля бы удивилась сквернословию из его уст, но не смогла даже повернуть голову в сторону возмущающего. — А сейчас-то ты почему здесь? Не в аэропорту? — продолжил Юрий Борисович.
— Не успею всё равно. Маршрутка часа два будет ехать. — Она судорожно вздохнула. Не плакать, не плакать, не плакать…
— Хм… Так, Юлия Владимировна, восемь минут тебе, чтобы переодеться, жду тебя у выхода, — скороговоркой выдал Юрий Борисович.
— У выхода? Меня? — не разобралась Юля.
Зачем? Господи… что всем от нее надо? Почему именно сейчас?
— Тебя, — он улыбнулся. — Пупс, поторопись, жду тебя. — Юрий Борисович двинулся по коридору, напоследок продемонстрировав ключи от машины.
Меньше чем через час они были у входа в терминал. Юрий Борисович, расталкивая толпу, вёл, практически волок за собой Юлю в самой простой, не брендовой одежде, со слегка размазанной тушью — в дороге постоянно слезились глаза, при этом все равно невероятно красивую.
Люди, встречаясь взглядом с ней, просто отступали, женщины косились, мужчины посвистывали, но излишнее внимание, всегда ненавистное, вдруг перестало иметь значение для Юли. Она увидела Симона, беседующего с репортерами, широко улыбающегося на камеру, с букетом цветов и медалью, которую он демонстрировал зрителям новостного канала. Внезапно прервав интервью, Симон выхватил Юлю из толпы, крепко прижал к себе, начисто проигнорировав оставшиеся вопросы репортеров, суету и неразбериху вокруг.