Десять лет спустя
Шрифт:
После непродолжительного молчания Бени задал новый вопрос:
— А когда русские всю ночь стоят на ушах, утром они ложатся спать?
— Всяко бывает, — веско сказал Ульянов. — Но обычно с утра продолжают.
— А когда же спят?
— Спят «по ходу».
— А это как?
— Я тебе потом объясню, — сказал Ульянов. — Мы похоже пришли.
Они вошли в парадную и поднялись на второй этаж. Дверь открыла сама хозяйка.
Александре Коллонтай шел тогда тридцать третий год. Впрочем, время не было властно над этой удивительной женщиной. Она была прекрасна в юности, восхитительна теперь, и будет все еще очень хороша в 1917 году, когда по
— Здравствуйте, милый господин Ульянов, — сказала она, подставляя для поцелуя румяную щеку. — Очень вас ждали.
— Специально для вас, Аликс, — сувенир из Женевы, — сказал Ульянов, с удовольствием целуя хозяйку и вынимая из внутреннего кармана плаща изящную бутылочку швейцарского спирта. — Если мне не изменяет память, вы любили это добавлять в лимонад… А это мой итальянский друг Бени.
Бени галантно поцеловал хозяйке ручку, не забыв при этом приподнять свой цилиндр.
В тот день у Александры Коллонтай собрался едва ли не весь цвет петербургской интеллигенции. Присутствовали социал-демократы всех направлений, а также «западники» и «просто» интеллектуалы. За длинным овальным столом в большой гостиной собралось человек сорок. Появление Ульянова было встречено аплодисментами, а также отдельными выкриками. Его усадили на самом почетном месте — во главе стола. По левую руку от него сидела хозяйка, а по правую — Бени. Пришедший в хорошее расположение духа Ульянов дружески кивал своим старым добрым знакомым: Глебу Кржижановскому, Вацлаву Воровскому, профессору Бонч-Бруевичу, аполитичному интеллектуалу Я. Расину, «западнику» Рабиновичу, всеми уважаемому Л. А. Каскаду и др.
Стол блистал: севрюжка, осетринка, астраханская селедочка, маринованные боровички. Целиком зажаренный жирненький поросенок словно свидетельствовал об искренности атеистических взглядов собравшихся, добрая четверть которых принадлежала к древнему еврейскому племени.
На стол подавала служанка Александры — на редкость хорошенькая юная девушка, на которую Бени сразу положил глаз. Отметим, читатель: в тот день Бенито Мусолини впервые видел Анжелику Балабанову.
Разлили водку, а «западник» Рабинович, разглядев стоявшую поблизости от хозяйки бутылочку с импортной этикеткой, налил себе швейцарского спирта.
— Как дела, друзья? — спросил Ульянов, поднимая свою рюмку.
— Вы, конечно, в курсе всех основных событий, Владимир Ильич, — сказал Кржижановский. — Сейчас положение очень напряженное: забастовка приняла всероссийский размах.
Как видим, Глеб Кржижановский сразу заговорил о деле. Следует заметить, что большинство собравшихся также всерьез относились к сложившейся в стране ситуации. Даже Расин выглядел встревоженным: он считал, что эта всеобщая суета явно не к добру. Пожалуй, один лишь Лев Абрамович Каскад полностью сохранил безмятежность. Снисходительная улыбка, с которой он встретил слова Глеба, явно свидетельствовала, что по его мнению, все это не так уж важно. Ульянов окинул собрание проницательным взглядом и отметил про себя все оттенки в настроениях этих людей.
— Я все знаю, — очень серьезно сказал он. — Нам предстоит очень большая работа. Мне не хотелось бы сегодня много говорить о политике, но уже с завтрашнего дня я собираюсь начать выступать перед рабочими. Мы обязательно начнем выпускать большевистскую газету…
— Что вы думаете о манифесте 17 октября, Владимир Ильич? — спросил Красин.
— Я думаю, что это наш первый крупный успех, друзья,
— ответил
Все выпили, и «западник» Рабинович тут же сказал:
— Вот это спирт! Не то, что наша бурда. Все же как бы вы, большевики, не умничали, а до Европы и вам далеко. Да и манифестик этот — ничто по сравнению с западной свободой мысли.
— Между прочим, — язвительно заметил Ульянов, — на Западе этот спирт разбавляют соком, лимонадом или минеральной водой.
Слегка покраснев, Рабинович тут же придвинул к себе графинчик с морсом.
— А что касается свободы мысли, — продолжал Ульянов,
— то здесь я могу вас просветить, как человек, довольно долго проживший на Западе. Там если вы имеете свое особое мнение по каким-либо политическим вопросам, то наиболее безопасно — засунуть это мнение себе в задницу.
— Не может быть! — воскликнул Рабинович.
— Г-н Ульянов совершенно прав, — сказал Бени. — Такого болтуна, как вы, у нас бы уже давно арестовали.
— Да! — не совсем последовательно обрадовался Рабинович. — На Западе полиция знает свое дело круто!
— Пиздят там тоже круто! — сказал Ульянов.
— Не может быть! — снова воскликнул Рабинович.
Ульянов и Бени переглянулись как люди, которым есть что вспомнить на эту тему. Александра Коллонтай понимающе улыбнулась.
Выпили еще разок, и в разговор вступил Григорий Зиновьев.
— Ну а что вы скажете о событиях, имевших место в Петербурге 9 января? Такое тоже могло бы произойти в Европе?
— Нет, конечно, — ответил Ульянов. — Но события кровавого воскресенья — это не пример подавления свободомыслия. Это пример произвола и террора со стороны властей. Это доказательство не силы, а слабости самодержавия, а также полной несостоятельности монархической системы вообще. Именно поэтому я и говорю, что манифест 17 октября, приближающий Россию к западноевропейскому типу государств, является объективным достижением. Но это отнюдь не означает, что мы должны довольствоваться этим достижением и идеализировать западную систему, как это делает уважаемый г-н Рабинович.
С противоположного конца стола с понимающей улыбкой наблюдал за спорящими Лев Абрамович Каскад. Ульянов давно знал и ценил этого человека.
— Кстати, Лев Абрамович, а где Леха? Почему я не имею удовольствия его видеть здесь?
— Они с Пятницей уехали на охоту. На лося! Сегодня вечером должны вернуться. Леха передавал вам большой привет и приглашал зайти завтра, прямо с утра. Собирается угостить вас свежей дзерениной. Вот его визитная карточка с адресом.
— Спасибо. Ну, а вы как? Трудитесь все там же?
— Конечно. А где же еще!?
— Прекрасно! У меня родился тост, господа. Выпьем за процветание замечательного дела «Каскад и сын»!
Бени уже прилично окосел. Прекрасная Анжелика то и дело наполняла его быстро пустеющий стакан. Бени вроде и пить не хотел, но почему-то не мог не выпить, если наливала Анжелика. Вдруг он глуповато встрял в разговор:
— Я все-таки не понимаю — почему не попробовать убить царя?!
— Это уже неоднократно имело место быть, молодой человек, — снисходительно улыбнулся Зиновьев.