Десну перешли батальоны

Десняк Алексей

— Дед, когда будете делить панскую землю, и нам с матерью хоть полоску дадите?

Кирей остановился. На него с мольбой смотрели черные глаза уже изнуренной работой семнадцатилетней Марьянки. Худенькая, стройная, в старой полотняной юбчонке, она напряженно ждала, что ответит дед. Ее руни, — Кирей видел, — работали б на этой земле так, как еще никогда ничьи не работали. Кирей вздохнул.

— Заберем землю, дочка, и вам с матерью первым дадим! — и дернул за повод. Марьянка опять забежала вперед.

— Дед, а когда?

— Когда? — Кирей задумчиво

покачал головой. — Когда бы мне самому кто сказал… Прислушивайся к тому, что фронтовики говорят, Дмитро Надводнюк. Он знает.

— Не забудьте ж, дед! — сказала Марьянка и побежала через плотину к помещичьему саду.

Кирей смотрел ей вслед и вздыхал. Он заметил: возле калитки Соболевский остановил Марьянку, что-то спросил у нее и направился навстречу Кирею. Старик поправил чекмень на спине лошади, насторожился. Встреча с паном ничего приятного не сулила. Больной ревматизмом, Соболевский, опираясь на палку, с трудом передвигал ноги. Он был в желтом жилете, белых брюках, и на ногах — замшевые ботинки. Холеная, расчесанная надвое, уже седая борода спадала на плоскую, как доска, грудь. На голове у него была серая летняя шляпа.

На мостике Кирей посторонился.

Соболевский замахнулся палкой.

— Ты как коня пасешь?

— Это кобыла, пан.

— Кобыла?.. А кобыле можно пастись на моей траве?

— Черт его побери, она на выгоне паслась.

— Врешь!.. Веди ее ко мне в усадьбу и принеси пятерку! — Соболевский протянул руку, чтоб схватить повод. Кирей отступил, пряча повод за спину.

— Не дам… Сжальтесь над моей старостью, Платон Антонович! Весь век на вас работал!..

— Бунтуешь?.. Девятьсот пятый снится? В Сибирь загоню, в тюрьму! Веди!

— Теперь и мы умнее будем! — поднял голову Кирей. — Наедитесь и вы сырой земли когда-нибудь. — Он дернул за повод и хотел пройти мимо Соболевского.

Побагровев, Соболевский поднял над Киреем палку. Перед дедом промелькнула вся его жизнь. Он сразу вспомнил вчерашние разговоры в хате у Надводнюков. Его охватила злоба, к лицу прилила кровь. За что? До каких пор будет Соболевский измываться над народом?.. Кирей выпустил повод и, перехватив удар, вырвал из рук Соболевского палку, переломил ее надвое, бросил в Гнилицу.

— Семьдесят лет поедом ели меня с отцом… Черт его побери…

Не оглядываясь, Кирей повел кобылку на гору.

Глава вторая

Гневный и злой возвращался Григорий Бояр домой. Работы на станции не нашлось. Карьеры в лесу тоже закрывались. Дома его поджидала еще одна неприятность — пока он ходил на станцию, пришли сотские и арестовали Кирея. На завалинке голосила одинокая Наталка.

— Писарчук? — сквозь зубы процедил Григорий.

— А кто ж другой?.. В Сосницу угнали.

Бритое лицо Григория почернело. Он сразу выпрямился, сжал кулаки и опрометью кинулся со двора. Остановился он лишь возле хаты Маргелы, в которой заседал недавно избранный комитет. Григорий влетел в хату и осмотрелся. Здесь он никогда еще не был.

В углу, под потемневшими иконами, сидел Писарчук, без шапки, в легкой, добротной, из синей шерсти чемерке и в начищенных сапогах «бутылками». У стола в военной гимнастерке сидел писарь — однолеток Григория — Прохор Варивода. Он делал вид, что не замечает Бояра. Такая встреча покоробила Григория. Он посмотрел на третьего. Опершись спиной об угол печки, стоял Маргела. Он курил трубку. Высокий, черный, с длинным, жирно намазанным чубом и небольшими масляными глазками, Маргела был похож на старую лису.

— Защитникам отечества наше почтение! — Маргела низко поклонился Григорию и повел бровью в сторону Писарчука. Тот поднял голову от стопки воззваний Временного правительства.

— Чего хочешь? — не спросил он, а выкрикнул.

— Правды! — рубанул Григорий, обдергивая гимнастерку, и без того аккуратно облегавшую его крепкие и широкие плечи.

— Правды?.. Хе-хе-хе!.. Ты ее когда-нибудь пробовал? Хе-хе-хе!.. — масляные глаза Маргелы быстро забегали в орбитах. Григорий побагровел. На висках вздулись жилы.

— Л плакать не придется?

— Но-но! — Писарчук ударил кулаком по столу. — Говори, чего явился?

— Не стучите! Фельдфебелей видели… Отца зачем потащили в Сосницу?

— По закону!.. Платона Антоновича побил. Палку его поломал. Бунтовал против власти.

— Это не отец хотел бить пана, а пан — моего отца.

— Ты знаешь, или мы знаем?

— Я!

— Ну и знай! — нагло выкрикнул Писарчук.

— Знаю… Это вам не Николкин режим, не забывайте!

Писарчук выпрямился под иконами, провел рукой по недавно подстриженному ежику и еще наглее крикнул:

— Наш режим!

— Чей это «наш»?

— Народный.

— На-родный?.. Платона Соболевского и ваш?

— Против власти агитируешь? За отцом в Сосницу хочешь?

— Поскользнетесь! — Григорий изо всех сил хлопнул дверью и вышел на улицу.

«Зачем я пришел сюда? — неожиданно спросил себя Григорий. — Правды искать? Разве я заранее не знал, кто сидит в этих комитетах? И фронтовик Варивода с ними заодно… Верховодят в селе… Подождите, подождите! — он сжал кулаки и посмотрел на них. — Не тут ли, не в них ли правды искать, в своих кулаках?».

Ему захотелось рассказать близкому товарищу о своей обиде и своих мыслях. Дмитро — фронтовик, он поймет его и посоветует. Третий день Григорий дома, а все еще не виделись. Друзьями ведь были они до войны. Григорий поспешно направился к Надводнюкам.

У калитки дымил самосадом старый Тихон.

— Дмитро дома?

— Да, дома, — недовольно буркнул старик, идя вслед за Григорием. Бояр, не бывший здесь года три, заметил, что хатка Надводнюков еще больше покосилась, прямо по окна осела в землю. Не успел Григорий повернуть щеколду, как дверь потащила его за собой и он очутился в сенях. Тихон и Бояр вошли в хату. Григорий понял, почему старик недоволен. Дмитро сидел на колоде возле скамьи и чинил сапоги, а сегодня ведь было воскресенье.