Держись от меня подальше

Сукре Рида

— Ты так очарователен в этой милой заботе, — поддержала Соня его благостный настрой и расщедрилась: — Ладно, будет тебе маленький бонус… — она вперила в встрепенувшегося парня полный игривой загадочности взгляд и томно произнесла: — Разрешаю тебе смотреть на меня и плавиться от счастья, — похлопав его по голове королевским благодушным жестом, она открыла дверь и, звонко рассмеявшись, выпорхнула в тёмный двор, освещаемый лишь одним фонарём — остальные уже давно были битыми самой же Соней и компанией парочки её гоповатых друзей, с которыми она иногда весело проводила время, правда, весьма разрушительно для района.

После её ухода в салоне сразу воцарилась гулкая тишина, лишь напряжение витало в воздухе, вобрав в себя остатки брошенного девушкой напоследок юморка и истребив

его подчистую.

Проводив взглядом её удаляющуюся фигуру, Оливер тяжело вздохнул и устало привалился к рулю — сегодня он был измотан и морально, и физически, а значит, ему требовался отдых, желательно в женской компании, которую ему могла бы составить Соня, не имей она характер, в шутку называемый им «гремучая ртуть». Наплевав на это, он укорил себя, что позволил ей уйти, возжелал позвонить ей, но не нашёл телефон, подниматься в квартиру Матвеевых посчитал самоубийственным поступком — там мог быть её брат, с которым у Олли было не всё гладко; ехать в студию, откуда его только что похитили тоже не улыбалось, так что решив в духе Скарлетт О'Хара, что о своих проблемах он подумает завтра, Оливер, даже не рассматривая варианта «друзья», от которых вообще непонятно, чего ожидать, поехал домой.

А вот Соня героине Вивьен Ли не уподоблялась и о своих проблемах думала сразу и мучительно долго — пока что-нибудь или кто-нибудь её не отвлечёт. Таким образом она провела всю ночь, созерцая спящую сестру и пытаясь понять, чем та зацепила обоих парней. Соня уже почти смирилась с потерей Шера, ей не хватало лишь смелости признаться самой себе, что этот харизматичный ублюдок больше не властелин её сердца, но смелости не хватало, и она продолжала цепляться за него, как утопающий за того, кто пытается его спасти, но своими паническими движениями, сам того не понимая, топит и его, и себя. Единственным светлым пятном, в своём беспросветном бытии она считала Оливера — яркого открытого парня, не унывающего и заряженного энергией, хотя и в нём скрывалась некая тайна, которой он, увы, делиться не желал, тем самым, сам того не зная, он выстроил между ними преграду, так отчётливо ощущаемую Соней.

С такими мыслями она просидела до утра, пока неуклюжая сестра не грохнулась с кровати и не вырвала этим девушку из лап захватившей её меланхолии.

5

Видимо, сестру взбесило щёлканье моих пальцев прямо перед глазами. Иначе зачем было набрасываться и стучать подушкой по моей многострадальной голове, которая и так с трудом поддаётся мыслительным процессам, тем более с утра, маниакально приговаривая что-то непонятное сквозь зубы? Кажется, у Соньки шарики за ролики закатились, о чём я ей и сообщила, как только чудом проходивший мимо нашей комнаты Стасик (проспав под утро около трёх часов и испытывая при пробуждении естественные позывы, ещё не проснувшись до конца, братишка немного заблудился в квартире и завернул в обратную от санузла сторону, попав к нам, а может, всё это божье провидение?) вновь «примерил» на себя костюм «Супермена» и оттащил взбешённую сестричку. Та ещё для приличия побилась немного в истерике в его руках, потом обмякла и утопала в ванную комнату охладиться, а я, честно говоря, так и не поняла причины её странного поведения. Всё же зря я так некультурно пыталась вывести её из транса. Да и красные глаза служили сигнализатором опасности.

Стасик тоже выглядел недоумённо:

— Ни хэ себе БГ!

— А?

— Battleground, говорю, у вас тут нехилый… — задумчиво протянул братик, осматривая комнату, потом его взгляд остановился на мне.

— Ясно, — кивнула я головой, даже на сотую долю не зная, что есть такое таинственное «battleground».

— В смысле, поле боя, — пояснил Стас довольно тихо, его заинтересованный тон сменился на несколько испуганный, а глаза стали с два чайных блюдца, из которых так любит хлебать чай моя бабуля. — Так что это было?

— Понятия не имею, — пожала я плечами, разминая рукой свой покорёженный попец. Вот и новый синяк нарисовался. Любят они моё тело.

Братишка же, в

свою очередь, уносить свои нижние конечности не собирался. Он пялился на меня, задумчиво хмуря брови, отчего на лбу образовывалась V-образная морщинка, такая же появлялась и на лице Сони, и на бабулином, когда их что-то не устраивало или когда ответ, полученный собственным скудным умишком в результате решения на несколько страниц, не сходился с тем, что прописан в решебнике, а у бабули: когда вместо отвара от кашля получался отвар для повышения эрекции. Да-да, было и такое однажды.

Мужичонка — косая сажень в плечах, рост под два метра, рыжая рванина волос на голове, специфический говорок — из соседней деревни, приболел и притащил своё тельце для, цитирую: «изгнания беса треклятущего из тела могучего», как этот «юморист» прозвал ангину. Почему-то многие, кто бабушку Раду знал лишь заочно, считали её матёрой ведьмой, способной навести порчу, приворожить молодого человек и всё в подобном духе, а все её отварчики называли не иначе, как зельями. Она никого разубеждать не торопилась, лишь усмехалась людской вере во всё сверхъестественное, а для особо верующих специально нашёптывала выдумываемые на ходу стишки-заклятия, «колдуя» над котлом. Да, кстати, свои отвары она варила исключительно в котле над открытым пламенем, так как это способствовало лучшему насыщению жидкости целебными свойствами, выделяемыми из трав и кореньев, но Егор меня всегда убеждал, что наша бабуля ведьма. А я в это наивно верила лет так до пятнадцати. Вру, до десятого класса я верила, пока не влюбилась в Алексея и не захотела избавить его от пагубной неестественной любви к «игрокам из своей команды». Тогда-то бабушка и поведала, что зелья её к колдовству никакого отношения не имеют, без конца веселясь и умиляясь тому, какая же я наивная, как чукотский потомок первого оленевода.

Вот и этого рыжего самца орангутанга она разубеждать в своей экзотерической сфере воздействия разубеждать не спешила, но настолько увлеклась процессом наведения антуража: крикливый хриплый старческий голос, скрюченные пальцы, небывалые готические названия, пугающие слух и наводящие божественный трепет, для самых обычных ромашек и одуванчиков, что не заметила, как Рыжуля, её любимая кошка, прыгая по комнате, навернулась и случайно перевернула страничку из книги рецептов, загримированной под старинный фолиант со страшными магическими заклинаниями. Таким образом, вместо средства от осипшего покрасневшего горла, бабуля ссинтезировала жидкую «Виагру», а после того, как еле упаслась от ошалевшего мужчины, который решил залпом осушить лекарство, думая, что так надёжнее, но в результате ощутил действие препарата по полной, наконец-то заперевшись в доме, хмуро обдумывала, что же она сделала не так. На суетящуюся у её ног Рыжулю она внимания не обращала, искренне полагая, что сама что-то упустила, поэтому на её лбу ярко проступала V-образная морщинка, как и сейчас у моего братишки, свидетельствуя о работе мозга.

То, как он меня оглядывал, мне не сильно нравилось. Может и не модель я с обложки его любимой «Игромании», да ещё с утра вся опухшая, одета в пижамные штаны и майку, но неужели всё так плохо?

Развеивать мои сомнения Стасик не спешил:

— Это Сонина работа? — поинтересовался он осторожно, будто заделался в сапёры и ступал по минному полю с профессиональной лопаткой.

— Ты о чём? — я не понимала. Утро же, братик, я ещё не проснулась, мозги ещё в кучку не собрала, так что стала лихорадочно оглядываться в поисках «Сониной работы».

— Не суетись, Лен, расскажи, как есть, — тоном опытного психоаналитика продолжил вещать братик, медленно приближаясь ко мне с желанием успокаивающе погладить по голове. По многострадальной голове. Это перебор, по-моему.

— Руки, Стас, — взбрыкнулась я и стала отползать к окну — его вид меня пугал. — Что с тобой?

— Со мной? Э-э… не в пример тебе, всё зер-гудно.

Верилось слабо.

— Да? — моя спина уже была прочно прижата к батарее, а братик продолжал тянуть ко мне свои клешни, не обращая внимания, вернее старательно игнорируя, выраженное на моём лицо отвращение от предвкушения боли — синяки, знаете ли, бо-бо.