Державы верные сыны
Шрифт:
– Иди! – кивнул Леонтий в сторону родника, к растущим возле него диким яблонькам. Ногаец, что-то бормоча, не сводя глаз с кубачинского кинжала, удалился.
Мерджан остановилась и стыдливо опустила свои прекрасные глаза, в затеньи ресниц. Молча сняла с плеча кувшин и поставила на край тропинки. На ней было шерстяное, мешковатое красное платье, а поверху надета черная каракулевая курточка.
– Как я рад видеть тебя! – воскликнул Леонтий, подступая ближе и улыбаясь. – Ты теперь одна?
Девушка смотрела чуть исподлобья, уголки
– Ты понимаешь меня? Мы же говорили с тобой прежде… Я так хотел встретиться!
– Я боялась тогда, что турки и тебя найдут. Они убили мужа… – большие глаза Мерджан подернулись влагой. – Было страшно!
Леонтий едва сдержался, чтобы не обнять девушку, склонившую голову. Помолчав, с грустью проговорил:
– А теперь? Тебя должны передать в жены его брату?
– У Хан-бека четыре жены. Он сказал, что за калым отдаст меня старому дядьке.
– Ты сможешь полюбить старика? – выкрикнул Леонтий, схватив девушку за руку. – Лучше выходи за меня! Взяла ты меня за душу, не знаю как! Я заберу тебя к нам, в Черкасский. Будем жить и радоваться!
Мерджан тревожно выдернула руку и оглянулась. Нежно прозвенели сережки-висюльки с разноцветными камешками.
– Нельзя, нет. Я веры другой.
– У нас, в Черкасском, кого не найдешь! И турчанки, и персиянки, и вашей ногайской сестры немало. Аллах и Христос на небе. А мы на земле. Если гож я тебе, значит, вместе должны находиться!
– Моя бабка была русинкой из Галиции. Поляки привезли ее в Бахчисарай как пленницу. А я привыкла к такой кочевой жизни среди степей… Я не смогу без аула!
– Детишков нарожаешь и забудется! Люба ты мне, Мерджаночка… Дюже люба! – Леонтий снова взял за руку смущенно улыбнувшуюся девушку. – Ну, поскорей сказывай. Пойдешь за меня?
– Я замужней была. Тебя родители осудят… Бросишь меня, а куда мне потом? – со вздохом возразила ногаянка.
Между деревьев, на тропе, показался спешащий к ним Муса. Посерьезнев, гибкая Мерджан легко подняла и установила кувшин на плече. Глядя потеплевшими, взволнованными глазами прошептала:
– Я подумаю… Я завтра на закате приду сюда.
Муса, по всему, не расслышал ее последних слов. Не выпуская кинжала из рук, он что-то сказал по-ногайски и пропустил сестру вперед, будто прикрывая от посторонних.
Перед отбоем Ремезов отозвал ординарца в балочку, признался, что решил Мерджан выкрасть. Тайком от командиров отвезти к родителям, на Дон. Сделать это следует завтрашним вечером или ночью, ибо через день полки уйдут в поход.
– Знатное дельце! – загорелся Иван. – А как будем красть?
Ремезов объяснил, что девушка обещала прийти к зарослям алычи. Перетолковали. И сошлись во мнении, что лучше действовать по ситуации. Одно дело, коли она добровольно согласится, а ежель воспротивится – совсем иное…
– Утащим бабенку, никуды не денется, – заключил Плёткин, на ходу набивая трубку табачком. – Погано только, – накажут
– А ежели воспретит?
– Ваше благородие, доверьте мне отвезти зазнобу к родителям вашим. Я ее в обиду не дам. Во мне сумлеваться грех, – вместе шашкам крестились. Ну, всыплют плетей, выпорют. Вытерплю. Абы вас не тронули!
Ремезову невзначай вспомнилось, что и ординарец, когда жили в ауле, заглядывался на красивую ногаянку. И только было хотел отказаться, но казак наложил крестное знамение и предостерег:
– Худого не подумайте. Я не ведал, что Мерджанка вам по нраву. Теперича она – невеста ваша…
Но осуществить задуманное оказалось далеко не просто.
Плёткина привлекли к починке фур, и казак явился к командиру лишь под вечер. А Ремезова держал при себе есаул, выбиравший для сотни лошадей из отбитого татарского косяка. И Леонтий, обеспокоенный тем, что опаздывает на свидание, освободился только перед самым закатом.
Иван отогнал двух лошадей, – гнедого диковатого маштака для себя и чудом уцелевшую каурую командира – для Мерджан, в балку. А Леонтий снова, сбивая недобрые взгляды, петлял между ногайскими арбами и отовами, прежде чем пробрался к условленному месту. Уже начинало смеркаться, и ярче пылали в становище едисанцев костры. Подле них собирались аульцы, вышедшие из жилищ после намаза.
Мерджан не шла.
Плёткин, дежуривший у лошадей, издали подал свист, предупреждая, что неподалеку. Минул час. Однако виляющая по склону тропа оставалась безлюдной, скрадывалась темнотой, и с каждой минутой надежда сотника на встречу с любимой таяла.
«Значит, не смогла ускользнуть, – грустно рассуждал Леонтий, не спуская глаз с ногайского становища, откуда доносились голоса. – Или просто не захотела? Не нужен я ей…»
Обида все больше бередила душу. Ждать было некогда, да и бессмысленно. И Ремезов, не боясь подозрений аульских родственников, решил разыскать Мерджан. Пусть все выяснится в этот вечер!
У шатра нового аул-бея ярился костер. Вокруг него сидели одни мужчины, возбужденно говорливые, перекрикивающие друг друга. Появление русского офицера, многим знакомого, вызвало среди них оживление. Хан-бек, улыбаясь, пригласил Ремезова-эфенди пройти и сесть с ним рядом, разделить праздничное застолье.
Сотник благодарно поклонился, замечая кувшины с бузой и вином, куски жареного мяса на блюдах.
– Что за праздник? – спросил он у освободившего ему место Мусы, на поясе которого висел уже кубачинский кинжал.
– Хан-бек калым получил и меня не обидел, денег дал. Мерджан новый муж увез. Калым-байрам!
– Когда? Куда увез? – вздрогнув от неожиданности, торопливо спросил Леонтий.
– В свой аул, на Кубань-реку.
«Я догоню ее! На подводах далеко не уедут! – лихорадочно заметались мысли. – Как я раньше не догадался!»