Шрифт:
Потуга первая
Мир жесток к сиротам. Особенно к таким, как я — ничем не примечательным, серым, заурядным, бездарным, безродным, беспомощным и бесполезным. Я — обычная девушка, работающая в заводской столовой младшей накладывальщицей тефтелек. Да, мне светит карьера старшей подавальщицы люляк-и-бабов, замужество за хорошим человеком — пятидесятивосьмилетним мастером Герпесилычем, житье своим домком с девятью его детишками от первых пяти браков с предыдущими накладывательщицами и подавальщицами… Но мне, восемнадцатилетней сироте без определенных способностей, хочется другого, поймите!
Так
В коридоре на полу возле позапрошлогодней модели Manolo Blahnik на восемнадцатисантиметровых шпильках, инкрустированных стразами, уныло скособочилась потертая Birkin. Кое-где стразы выпали, а кое-где поцарапались о конвейер подачи тефтелек. При виде этой жалкой парочки у меня поневоле вырвался печальный вздох. Не будет у меня яркой жизни в этом унылом, гадком, противном, вечно осеннем мире. Никто меня не ценит и не понимает. И жить мне осталось недолго, я прям чувствую, как в моей тушке селится грусть. И в нутрии у меня зародилось ощущение, что что-то меняется и вот-вот изменится нипадеццки.
Глаза накрасила, мантру прочитала, на лучшее понадеялась — вот, кажется, и все. Пора идти на работу. Не забыть заправить мой старенький бентли, а то вечером в нашем городе ни один фонарь не горит и заправку хрен найдешь.
Я спустилась вниз на лифте, обитом пурпурным шелком, метко плюнула в соседкиного кота, замершего от ужаса при виде меня, фыркнула в лицо охраннику в ответ на развязное приветствие «Исполать вам, барыня!» и остро ощутила свою молодость, беззащитность и забитость. Уныло-серенькое манто из шиншиллы билось на промозглом ветру вылинявшим флагом. Еще один, мать его, трудовыебудень из тысяч и тысяч трудовыебуден, предстоящих мне, бесперспективной сироте, выросшей без мами, без папи в детприемнике города Мудротеево Седоковыльской области.
Мудротеево — городок маленький, тихий, косный. Мудротеевцы — мещане, зомбированные идеей стабильности. Их контакт с внешним миром сводится к смотрению тупых шоу и примитивных сериалов, а также к выносу мозга в этих ваших интернетах. Самые продвинутые читают горы книжек в уродских обложках, на каждой из которых загорелый амбал слюнявит бабу, которая мне, обычной серой мышке, в подметки не годится.
Чтобы не стать похожей на своих земляков, я выбросила из окна плазменную панель и ультратонкий ноутбук, а шкаф красного дерева со всем содержимым спустила по лестнице, метко пнув его в резной бок крепкой алой подошвой туфли от Christian Louboutin. Я оставила себе только собрания сочинений Мэри Шелли и Джейн Остин. Незачем забивать голову ерундой, если у меня есть чем заняться — сидеть и день за днем раскладывать пасьянс, допытываясь: что было, что будет, чем сердце успокоится.
Может быть, если бы я не была так погружена в себя… или у меня имелся интернет… или я читала все эти нелепые книжонки в сусальных обложках, рано или поздно в мою голову закрался бы вопрос:
Но меня это никогда не интересовало. И поэтому я шла по жизни, уверенно печатая шаг. Вот как сейчас, идючи вдоль включенного вхолостую тефтелечного конвейера, разогревающегося к обеденному перерыву. Я почти дошла до своего рабочего места, как вдруг что-то схватило меня за шиншилловую полу манто и потащило. В отчаянии я забилась, словно золотая рыбка в артритном кулаке. Я пыталась выпутаться из шубы, но пальцы тряслись, пуговицы не пролезали в петли, а колеса под конвейером крутились все ближе и ближе, зажевывая шкурки на удивление прочных пушных зверьков. Боже, почему я не ношу на себе гнилой мех собак и белок, как все безвкусные мещанки Мудротеево!
Но что удивительнее всего — никто не спешил мне на помощь! Никто не выключил рубильник, не протянул руку, не ужаснулся моей страшной участи — все только показывали пальцем и хохотали утробным басом! А я-то думала, что работаю среди нормальных людей… Вы не люди! Вы звери, господа! Вы орки!!!
Последним усилием я схватилась за бурую железяку, всегда торчавшую из каменного пола рядом с конвейером. Сколько пар обуви я об нее сбила, сколько костюмов от Armani порвала — выручай же, проклятая раскоряка!
Не выручила.
Со скрежетом выворотившись из пола, огромный бугристый дрын вместе со мной втянулся в пасть Молоха, разверстую под тефтельным конвейером. Так закончилась моя земная жизнь в городе Мудротеево. В мое тускнеющее от ужаса и боли сознание ударил луч света — он шел из дыры в каменном полу, оставшейся на месте вырванной хреновины. А потом голос, исходящий, как мне показалось, непосредственно от самой хреновины, спросил: «Ну что, коза избранная, достукалась? Идем со мной, я покажу тебе небо в Bvlgari!»
Потуга вторая
Я летела в темноте этой черной дыры, подсвеченной по краям редкими рубиновыми звездочками, замирая от ужаса. Мои авантюриновые волосы растрепались и встали дыбом, а в глазах застыли льдистые слезы, и тушь наверняка потекла как удав по стекловате.
— ААААА!!!! — кричала я, незаметно для себя поднимаясь на восемь октав и спускаясь обратно.
Рядом со мной, кувыркаясь в пустоте, летела бурая железяка, вывороченная мной из пола в тщетной попытке спастись. Периодически она била меня по голове и отлетала в сторону.
— Что ты орешь? — вдруг услышала я скрипучий голос. — Разоралась тут… Избранная, панимаешь.
— Кто здесь? Спасите! Помогите! — закричала я, но вокруг не было ни души, только эта чертова железка.
— Я здесь, глаза разуй. Ты что — меч не видишь? Ну тупаааая…
Я так удивилась, что даже перестала на некоторое время орать. Железяка снова треснула меня по макушке и ехидно улыбнулась.
— То-то же, ваше высочество, то-то же. Лети молча.
В моей голове что-то с хрустом щелкнуло (возможно, позвонки или копчик, никогда не разбиралась в анатомии).