Дерево Родины
Шрифт:
Он очнулся вскоре. Сердце его слабо шевелилось в груди. "Ты здесь?" с простотою радости подумал Трофимов. Он ощупал себя по телу - оно теперь было усохшее и томное; из раны в груди вышло много крови, но теперь рана затянулась и только тепло жизни постоянно выходило из нее и холодела душа.
– Вы у нас, - сказал Степану Трофимову чужой человек.
– Ты немец, что ль?
– спросил Трофимов; он увидел, еще тогда, когда
– решил Трофимов.
– Я как-нибудь буду!"
– Говорите быстро, что знаете?
– опять спросил его немецкий офицер.
"А что же я знаю?
– подумал Трофимов.
– Да ничего!" И ответил вслух:
– Я знаю, что хоть все мы в дырья насквозь тела будем прострелены, а все одно твоя сила нас не возьмет!
– Значит, вы знаете вашу силу, - произнес офицер.
– В чем же она заключается?
– Чувствую так, стало быть - знаю, - проговорил Трофимов; он огляделся в помещении, где находился: на стене висел портрет Пушкина, в шкафах стояли русские книги.
– "И ты здесь со мной!
– прошептал Трофимов Пушкину.
– Изба-читальня здесь, что ль, была? Потом всему ремонт придется делать!"
– Я спрашиваю, где в ночной атаке находился командный пункт вашей части?
– сказал офицер.
– Как где?
– удивился Трофимов.
– Наш командир впереди меня на фашистов наступал.
– Командир - это вы, - убежденно сказал офицер.
– Вы напрасно переоделись в солдата.
– Ага, - промолвил Трофимов, - ну, тогда ты отсталый. Какой же я командир, когда я человек неученый и сам простой?
Немецкий офицер взял со стола револьвер.
– Сейчас вы научитесь.
– Убьешь, что ль?
– спросил Трофимов.
– Убью, - подтвердил офицер.
– Убивай, мы привыкли, - сказал Трофимов.
– А жить не хотите?
– спросил офицер.
– Отвыкну, - сообщил Трофимов.
Офицер поднялся и ударил пленника рукояткой револьвера в темя на голове.
– Отвыкай!
– воскликнул фашист.
"Опять мне смерть, - слабея, подумал Трофимов, - дитя живет при матери, а солдат при смерти", - пришли к нему на память слышанные когда-то слова, и на том он успокоился, потому что сознание его затемнилось.
Вспомнил Трофимов о себе не скоро - в тыловой немецкой тюрьме. Он сидел, скорчившись,
Он находился в каменном колодце, где свободно можно было только стоять. Вверху, на большой высоте, еще горела маленькая электрическая лампа, испуская серый свет неволи; в узкой железной двери был тюремный глазок, закрытый снаружи. Трофимов поднялся в рост и опробовал себя, насколько он весь цел. На груди запеклась кровь от раны, а пуля, должно быть, утонула где-то в глубине тела, но Трофимов сейчас ее не чувствовал. Лист с божьего дерева родины присох к телу на груди вместе с кровью и так жил с ним заодно.
Трофимов осторожно, не повреждая отделил тот лист от своего тела, обмочил его слюною и прилепил к стене как можно выше, чтобы фашист не заметил здесь его единственного имущества и утешения. Он стал глядеть на этот лист, и ему было легче теперь жить, и он начал немного согреваться.
"Я вытерплю, - говорил себе Трофимов, - мне надо еще пожить, мне охота увидеть мать в нашей избе, и я хочу послушать, как шумят листья на божьем дереве".
Он опустился на пол, закрыл лицо руками и стал тихо плакать - по матери, по родине и по самом себе.
Потом ему стало легче. Он отер свое лицо и захотел представить себе какой он есть сейчас на вид. Он давно не видел своего лица - ни в зеркале, ни в покойной, чистой воде. "Сейчас я на вид плохой, зачем мне смотреть на себя", - сказал Трофимов.
Он встал и снова загляделся на лист с божьего дерева. Мать этого листика была жива и росла на краю деревни, у начала ржаного поля. Пусть то дерево родины растет вечно и сохранно, а Трофимов и здесь, в плену врага, в каменной щели, будет думать и заботиться о нем. Он решил задушить руками любого врага, который заглянет к нему в камеру, потому что если одним неприятелем будет меньше, то и Красной Армии станет легче.
Трофимов не хотел зря жить и томиться; он любил, чтоб от его жизни был смысл, равно как от доброй земли бывает урожай. Он сел на холодный пол и затих против железной двери в ожидании врага.
1942