Деревенские песни

Иллюстрации Василия Бородина

Фото Ольги Беловой

Господь наш Иисус Христос обещал нам, что если свидетели истины умолкнут, то камни возопиют. Свидетели умолкли. Истина больше никому не нужна. Так вот – поэзия Олега Асиновского – голосящие глыбы гранита,

нашпигованные истиной и совестью. Блистательное сочетание ходов архаической, ритмо-песенной поэтики и конструктивистского принципа сочетания словесных блоков, в силу своей внутренней спаянности и повторяемости имеющие функцию не украшений, а несущих элементов стиха.

Но удивительно не это. Удивительно, как автор с блеском и невероятной, редко случающейся виртуозностью, укладывает в прокрустово ложе своего принципа и тончайшую личную исповедальность, и утончённость высоких схоластических рассуждений. Впрочем, оставим проблемы чистой поэтики.

Олег Асиновский – прежде всего наш глубоко задушевный и строгий собеседник. И беседа, в которую мы благодаря стихам Олега вовлекаемся, ведёт нас к самым основаниям мировых глубин и к самой сердцевине того, что мы обычно называем совестью. А кроме того, я автора очень люблю. Читайте, читайте Олега Асиновского!

В тихих стихах Олега Асиновского существенна легкая асимметрия, будто не особенно настаивающая на рифме, возникающей как бы исподволь – так в утреннем окне проявляются особенности ландшафта, не замеченные ночью, уголки да закоулочки, линии холмов, спускающихся к реке или прячущихся в лесу. Асиновскому важны покой и вписанность в природу. Поэзия его культурна и изощрена постоянными сдвигами в разные стороны – от аккуратной традиции к осторожной новации, без акцентов на форму. Асимметрия этих стихов растёт именно отсюда – из попыток современного человека растворится в спокойном ландшафте, соразмерном себе и доброжелательному взгляду. «Деревенские песни» можно воспринимать как дневник наблюдений за погодой и сменой времён года, именно этим они мне особенно приятны.

Стихи Олега Асиновского похожи на одно огромное, бесконечное стихотворение, стихотворение-мир. Начала и концы этих стихов условны, недаром они периодически заканчиваются хлебниковским «и так далее». Это стихотворение-мир состоит из вполне определённых, повторяющихся первоэлементов – строительных кирпичиков: самое последнее маленькое небо, душа и тело, явления светлой преображённой природы, времена года, времена суток, Луна, Солнце, звёзды, радуги, домик, числа три, девять и сорок, дева Мария и сын, папа и мама.

Эти первоэлементы поэтического мира – формулы, своего рода сжатые смысловые иероглифы, в которые спрессован духовный и экзистенциальный опыт, а также целые пласты культуры. Это и блаженство на лоне природы, и потеря, разлука, печаль, одиночество, бездомность, и одновременно – принятие и просветление их, благодарность, в которой раскрывается счастье. Эти вновь и вновь построенные из одних и тех же кирпичиков стихи высветляются и преображаются изнутри благодаря чистоте и заострённости лирического чувства.

В своих стихах Олег Асиновский описывает одновременно природу и духовную реальность. Эта природа условна, она как будто нарисованная, как в мультфильмах.

И в том, как пишет поэт, в этой светлой и красочной детской иконописи то и дело прорываются заострённые линии, напоминающие об экспрессионизме, или чёрточки, вызывающие в памяти французскую поэзию, наследующую традиции «проклятых».

Стихи Асиновского обращаются к апофатике – он то и дело перечисляет отрицания взаимопротивоположных предикатов: не светло не темно, день не осенний не весенний не зимний не летний, и не сон и не явь, не этот не тот свет на стене. Тем самым он указывает на то, что происходит в стихе, на его сокровенную реальность – через отрицание. Мы не можем однозначно назвать что именно и где происходит в этих стихах, там, на сверхтонких уровнях духовной жизни, куда добирается поэт, – приходится лишь указывать на это, отрицая всё привычное и однозначное. Мы не можем сказать, какой свет – только, что не тот и не этот. На этом последнем маленьком небе разворачиваются сложные, ускользающие от рассудочного понимания отношения между вещами и персонажами, между душой и телом, душой и Богом, мамой и сыном, и разными тонкими чувственными и мысленными образованиями.

Эти стихи надо перечитывать много раз – они слишком богаты в своей простоте. В них так много чистого, блаженного воздуха, что, как ребёнок от избытка впечатлений, – от него погружаешься в райский сон-обморок, в тот самый лермонтовский, когда в груди дремлют жизни силы, а над спящим склоняется и шумит тёмный дуб. И тебя спящего уносит туда, на это странное последнее самое маленькое и самое близкое к Богу небо речь-ворожба, речь-заговор; смотришь – и узнаёшь.

Стихи моего друга Олега Асиновского не нуждаются в комментариях, как не нуждается в комментариях просто предмет.

И в этом ключ к поэзии Асиновского…

Когда в детстве я читал Робинзона Крузо, то наибольшее впечатление на меня произвело перечисление предметов, которые Робинзон добывает с разбитого корабля. Конечно, для того, чтобы простое перечисление предметов произвело впечатление, нужна «подкладка» всего остального.

Если художественное произведение ниже простого перечисления предметов – то это не искусство (сколько не украшай его образами, настроениями и «глубокими мыслями»).

Истинная религия и истинное искусство близки.

Гилберт Честертон пишет: «Конечно мне скажут: «Что за бред? Неужели вы действительно думаете, что поэт не может радоваться травке или цветку, если не связывает их с Богом, более того – с вашим Богом? А я отвечу – да, да может».

Потому-то Олег Асиновский видит предмет. Потому перечисление предметов, как в Робинзоне Крузо, делает его поэзию поэзией.

Священных Писаний, в которых написано Человекобожье, – много.

Есть Священное Писание Библия; есть Священное Писание природа; кроме этих, декларированных еще в древности св. отцами Церкви, есть Священное Писание нутрь человеческая, есть и Священное Писание культура. Все эти книги имеются в библиотеке Олега Асиновского, и читатель оных он – прилежный, вежественный, страстный как любовник, глуховатый к внешним мусорным помехам чтению как тетерев на весеннем току.

«Стремительное созерцание» – если увлеченно кроить и лепить маркеры на стили, места (по Розанову) засосов Божиих на вещах, то этот – Асиновского.