Деревенские девчонки
Шрифт:
Передо мной стояло несколько новых для меня проблем. Мне надо было взять в магазине неделю отпуска. Уговорить мистера Бёрнса было нетрудно, но заспанные глазки миссис Бёрнс могли бы прочитать мои истинные намерения.
Ещё я перестала посещать воскресные службы в церкви и ходить на исповедь. Но самым страшным оказалось то, что у меня не было необходимого в таких случаях нижнего белья. Мне нужна была голубая развевающаяся прозрачная ночная сорочка. Для того, чтобы мы могли пройтись в круге вальса, прежде чем лечь в постель. Сказать по правде, я всегда была готова увильнуть от
У мамы были приличные ночные сорочки, но я оставила их в шкафах, а теперь не знала, достал ли их оттуда мой отец перед тем, как мебель была продана с аукциона. Я могла написать ему письмо и спросить об этом, но, как только я начинала думать о нём, сердце моё начинало выскакивать из груди. В последний раз я написала ему шесть недель тому назад, и мне не хотелось больше писать ему вообще. Мистер Джентльмен сказал мне, что у моего отца грипп и монахини присматривают за ним.
Тогда я решила попробовать попросить у Джоанны. Джоанна и я очень сблизились с тех пор, как уехала Бэйба. Я помогала ей мыть посуду, а однажды вечером после чая мы даже ходили с ней в кино. Джоанна смеялась так громко, что сидевшая рядом с нами пара была шокирована.
– Я собираюсь съездить в Вену, – сказала я ей, когда мы возвращались домой ясным весенним вечером. Воздух благоухал запахом земли и раскрывающихся листьев. Она взяла меня под руку, и я почувствовала себя неуютно. Я терпеть не могу ходить под руку с женщинами.
– Майн Готт! Для чего же?
– Просто с другом, – беззаботно ответила я.
– Мужчиной? – спросила она, широко открыв глаза и глядя на меня с изумлением, словно мужчины были чудовищами.
– Да, – ответила я. Говорить с Джоанной мне всегда было просто.
– Богатый мужчина? – спросила она.
– Да, богатый, – добавила я, внезапно забеспокоившись: кто будет платить за мой билет и номер в гостинице. Или он предполагает, что я сама должна оплатить их?
– Хорошо. Там замечательно. Прекрасная опера. Я навсегда запомнила, как мой брат в день моего рождения провёл там весь вечер вместе со мной. Мне тогда исполнилось двадцать один год, и он подарил мне наручные часы. Из пятнадцатикаратного золота.
Это был единственный раз, когда в Джоанне появилось что-то близкое к ностальгии. А я продолжала беспокоиться о деньгах на самолётный билет.
– Вы не могли бы дать мне на эту поездку ночную сорочку? – попросила я её.
Сначала она ничего не ответила, а потом сказала:
– Да. Но ты должна быть очень осторожна с ней. Она осталась у меня с моего собственного медового месяца. Это было тридцать лет тому назад.
Я слегка побледнела от страха ответственности и открыла перед ней калитку. В дверях дома стоял Густав, вытянув перед собой руки, как за подаянием. Что-то было не в порядке.
– Герман. Джоанна, он снова сделал это, – произнёс он. Джоанна ворвалась в дверь и затопала по лестнице. Она перешагивала через две ступени зараз, так что из-под подола юбки можно было видеть края её трусиков. На бегу она что-то невнятно говорила по-немецки. Я услышала, как она дёргает ручку в комнату Германа, стучится к нему в дверь и кричит:
– Герман, Герман, вы же должны были
Но Герман ничего не отвечал. Однако, когда я поднялась наверх, из-за двери доносилось что-то похожее на плач. Он весь день пролежал в постели с гриппом!
– В чём дело? – Я решила, что они все сошли с ума.
– Его почки. У него проблемы с почками. Иногда он себя не контролирует. И вот теперь мой лучший волосяной матрац и мои лучшие простыни испорчены, – ответила Джоанна. Мы стояли на узкой лестничной площадке, ожидая, когда он откроет нам дверь, и Джоанна начала плакать.
– Оставь его, Джоанна, до утра в покое, – сказал Густав, поднявшись к нам и остановившись на ступенях там, где лестница поворачивала налево, Она заплакала ещё сильнее и стала снова говорить про матрацы и простыни; было заметно, что Густаву стыдно за неё. Она сняла свою вязаную кофту и собрала с воротника выпавшие волосинки.
Я пошла в свою собственную комнату, а через несколько минут она зашла вслед за мной. Она держала в руках ночную сорочку. Сорочка была завернута в шелковистую бумагу, и, когда она развернула её, из неё выпало несколько шариков камфары и покатилось по полу. Сорочка была сиреневого цвета и самого большого размера, который мне только приходилось видеть. Я надела её и посмотрелась в зеркало. В зеркале предстало нечто, абсолютно бесформенное. Я завязала вокруг талии пояс пурпурного цвета, но положение существенно не улучшилось.
– Великолепная вещь. Настоящий шёлк, – сказала Джоанна, трогая пальцами складку, которая упала на мою ладонь и почти скрыла её.
– Да, великолепная, – согласилась я. Сорочка благоухала камфорой и навевала ассоциации с девятнадцатым веком, но всё же это было лучше, чем ничего.
– Давай покажем Густаву, – сказала она, укладывая её складками себе на грудь. Мы спустились по лестнице, неся сорочку, словно свадебный наряд.
Густав покраснел и произнёс:
– Очень остроумно.
– Ты помнишь, Густав? – спросила она, улыбнувшись ему.
– Нет, не помню, Джоанна.
Он читал объявления в вечерней газете. Он сказал, что Герман должен съехать с их квартиры, а они найдут порядочного молодого человека.
– Неужели ты не помнишь, Густав, – настаивала Джоанна, приблизившись к нему. Но Густав коротко ответил «нет» так, словно он хотел забыть всё, связанное с этой сорочкой. Джоанна была явно уязвлена.
– Они все одинаковы, – сказала она, когда мы собирали на поднос ужин. – Все мужчины похожи друг на друга. В них совершенно нет нежности.
А я в этот момент подумала кое о чём очень нежном в мистере Джентльмене. Отнюдь не о его лице. И не о его характере. Но о некоей части его нежного, хотевшего меня тела.
– Смотри, чтобы не заполучить сразу же ребёнка, – предупредила меня она. Я только усмехнулась. Это было совершенно невозможно. Мне тогда казалось, что муж и жена должны прожить вместе долгое время, прежде чем у женщины будет ребёнок.
Я не снимала этой ночной сорочки всё время, пока мы ужинали, потому что под ней у меня была моя остальная одежда. Мы засиделись допоздна, просматривая все объявления, и в конце концов Густав нашёл подходящее.