Шрифт:
Овечье руно
Угасающие лучи золотистого солнца лениво ползли к кромке горизонта. Пожилая женщина со свисающими по обоим плечам редкими седыми волосами сидела у окна и потягивала старую потертую трубку, набитую махоркой. Дым тонкой струйкой поднимался вверх и ускользал в открытую форточку.
Непривычно крепкие январские морозы, взявшие весь хутор в тиски, рисовали филигранные узоры на стеклах окон с деревянными рамами и лишали местных жителей всякого желания выходить на улицу.
Задумчивый взгляд Прасковьи Кузьминичны, так звали пожилую женщину, был устремлен в скрытую под изморозью даль.
– Баб, а баб… – внезапно
На полу сидела девушка лет пятнадцати и перебирала старые фотографии, хранившиеся в затасканной картонной коробке.
Пожилая женщина повернула голову и уставилась на внучку.
– Вот вы с дедом сколько вместе прожили? – спросила девушка бабушку.
Прасковья Кузьминична положила трубку в продолговатое стеклянное ложе на подоконнике, выдержала паузу, издала невнятный звук, будто задумалась, потом ответила:
– Три по четверти, одна – до ста не дотягивает, Манька.
– Это что же… – медленно пробормотала девушка и начала считать в уме. – Семьдесят пять лет… Погоди… Тебе сейчас девяносто… Девяносто минус семьдесят пять – будет пятнадцать… Ты что, в пятнадцать лет за дедушку замуж вышла?
Пожилая женщина цокнула, затем, сдержав недовольство, сухо буркнула:
– Какая ж ты непонятливая, Манька! Ей-Богу!
– Ты сказала, я посчитала, получается так, – Манька развела руки в стороны.
– Ты спросила, сколько лет вместе, а ни сколько лет замужем, – пояснила Прасковья Кузьминична.
Внучка задумалась. Пожилая женщина тем временем снова взяла трубку с подоконника и втянула в себя порцию густого дыма, затем выпустила его тонкой струйкой и добавила:
– Большая ты у меня, а умишка то мало.
Манька надула щеки и нахмурила брови.
– Чего надулась? – спросила бабушка внучку. – Правду говорю. Выйти замуж – не напасть, как бы замужем не пропасть.
– Вечно ты пословицами говоришь! – буркнула Манька. – Ты объясни мне так, чтобы я поняла. По-человечески.
Пожилая женщина уставилась сначала вдаль, затем вздохнула, положила трубку снова на подоконник в стеклянное ложе и начала свой рассказ:
– Нас пятеро в семье было: я, Колька, Гена, Устинья и Власа. На столе не было ни крошки, да и чего греха таить, во всем городе шар покати. Мать болела часто. Порывшись в закромах, мать достала медного «павлушу» и дала отцу. Тот выменял его на старую хибару с огородом в версте от Сорлуча, да две овцы и одного барана. Ни души вокруг. Только поле и сопки. Так отара у нас появилась. Благо зимы плюсовые, лето на осадки не жадное, да почва плодородная. Быстро мы разжились. От цивилизации отвыкли совсем. Да и почто она нам, если писать и читать сами научились, продуктами себя сами обеспечили: огород садили, лепешки пекли, и мяса вдоволь было. Одежду нам мать пряла из бараньего руна да шила из мешковины. – Женщина снова взяла в руки трубку, втянула дым, затем вернула на место и продолжила рассказ. – Я совсем молоденькой была, твоих лет, но худенькая, босоногая, с наспех заплетенными косами, свисающими по бокам, и в заплатанном платье, когда твой дед забрел к нам на отару. Братья сразу насторожились, раскраснелись, увидев чужака. Еще бы. Жили себе, жили, никого не видели, не слыхивали, да и в мире, что уж там говорить, не ведали, что происходит. Отец же остудил их пыл и пошел сам к незнакомцу. Увидев, что незваный гость совсем юный паренек, и угрозы не представляет, он завел его в дом и велел накрыть обеденный стол. Помню, как не посмотрю на него, босоногого, чумазого, так смех берет. Как же стыдно потом было, когда он поведал нам свою историю.
Прасковья
– Ты чего, баб? – спросила Манька.
– Да так. Перед глазами все стоит так явно, как будто вчера еще было, – ответила пожилая женщина, потом встрепенулась. – Чего ж это я?! На чем, Манька, я остановилась?
– На истории деда, – сказала внучка.
– Ах, да, моя! Что ж, рассказал он нам, и что война Великая отечественная была, и что на фронт он успел попасть, и что в госпитале пролежать с ранением довелось. Матери не было у него, а после госпиталя и других своих родственников не обнаружил: отец без вести пропал, братья – тоже кто погиб, кто пропал без вести, а дом и вовсе сгорел. Вот так.
– Хм, – внучка призадумалась. – А мне он этого не рассказывал.
– Отец оставил его у нас по хозяйству помогать, баранов да овец пасти, а я все ходила мимо, потупив вниз глаза. До чего же мне стыдно то было! А он – то ромашек с поля нарвет, да в ручку двери заткнет, то венок сплетет, а сам – смотрит и улыбается, сдобрив щеки легким румянцем. Однажды говорит мне, мол, будь женой моей. Я чуть со смеху не лопнула. Так и повалилась на траву, схватившись за живот. Едва унялась. Говорю ему, мол, зелен еще, а потом, как осмелела в край, так вообще носом водила. Однако уже тогда я поняла, что есть в нем что-то такое… Как тебе сказать… Стержень. Так и бегал он за мной три года, а я фыркала, пока не настал день, который навсегда стал концом старого и началом нового периода в наших взаимоотношениях.
– И что же произошло? – с нетерпением в голосе спросила внучка. – Не томи же!
– Проснулись ночью, а загон с овцами и баранами то полыхает! Отец с матерью за голову схватились да бегают вокруг, в толк не могут взять, что произошло. Братья едва подбежали к нему, да языки пламени так обжигали, что ринулись назад. Дед твой схватил брезентовое полотно со стога стена, стоявшего за домом, одел на себя, побежал к загону. Скотину то жалко было бы, если бы сгорела. Запор отодвинул, внутрь юркнул и исчез в дыму. Меня холодным потом обдало. Минут пять не было его. Пока все отстойники открыл, ведь расплодилось то голов у нас уже сколько их, потом выбежал в брезенте, и они за ним. Так и спас всех. Загон сгорел, а скотина живой осталась. Вот тогда я и подумала, что это человек, за которого я готова выйти замуж, а день погодя и ему сказала все. Так поженились мы, спустя три года общения, и прожили семьдесят два года.
– И никогда не ругались? – спросила Манька.
– От чего же? Все ругаются! У меня характер еще тот, с перчинкой, – пожилая женщина рассмеялась.
– И как ругань не разрушила вашу совместную жизнь? – удивилась внучка.
– Как-как… – Прасковья Кузьминична закатила глаза, встала со стула и направилась к шифоньеру.
Порывшись в тряпках, пожилая женщина достала газетный сверток и подошла к столу. Положив сверток на плоскую поверхность, она развернула его, и внучка увидела кусок овечьего руна.
– Кусок шерсти? – удивилась Манька.
– Это не простая шерсть, – сказала бабушка, аккуратно проведя шероховатой рукой по мягкому волокну.
Скрипнула дверь. Прасковья Кузьминична и внучка обернулись, на пороге стоял дед, держа охапку дров.
– А мы сейчас его и спросим, – хитро улыбнулась бабушка. – А ну-ка, Тихон Петрович, скажи как нам, что это.
– Руно мира, – ответил дед, хихикнув, и опустил охапку дров возле печки. – Давно его не видел.
– Для чего же оно и какое отношение имеет к семейным ссорам? – с нетерпением спросила Манька.