Дэниэл молчит
Шрифт:
В суде родителям объяснили, что ничьей вины в гибели их сына нет. Его убили за попытку вооруженного нападения, хотя в качестве огнестрельного оружия выступал палец. Иными словами, «такое случается».
Автоответчик произнес голосом Стивена:
— Мэл, послушай, мне жаль…
Он продолжил, когда я подняла трубку:
— Я просто не хотел, чтобы ты все испортила…
— Значит, ничего тебе не жаль. Свое гнешь. — Я отключилась.
Он позвонил позже:
— Ты ж меня ударила!
— Продолжаешь гнуть свое. — Я бросила трубку.
Но
Из-за поворота показался Стивен: мобильник прижат к уху, в другой руке дипломат; широкий, уверенный шаг. Заметив меня на крыльце, он остановился.
— Ты что здесь делаешь?
— Извини за безобразие с зонтом.
Он мотнул головой.
— За все извини.
Полночь, а мне не спится. Светится циферблат будильника, урчит холодильник, за окнами с гулом проезжают редкие машины. Грудь Дэниэла поднимается и опускается, моей щеке тепло от его дыхания. Я смотрю на спящего сына и желаю ему только одного: пусть будет нормальным. Вот и все. Самым обычным ребенком. Не звездой, не гением, просто маленьким мальчиком.
Секундная стрелка перепрыгивает от двенадцати к следующей цифре, издали доносится бой башенных часов. Дэниэл меня не слышит, но я все равно обращаюсь к нему:
— Вот и наступило завтра.
На эскулапе новехонькие кроссовки, ослепительно желтые, будто он два гигантских банана к ногам прицепил. Строгий темный костюм явно против экстравагантных товарок. Джейкоб сам приехал ко мне. То есть я позвонила ему, поймав перед самым уходом в спортзал, но не смогла произнести ни слова, даже назвать собственное имя. Прижимала трубку к уху, слушала его многократное «алло, алло» и молчала. Боялась вторгнуться в его день, в его рабочий график, в его налаженную жизнь. Он вычислил меня, отыскав номер с АОНа в списке своих пациентов, положил трубку, сел за руль, приехал сюда.
И теперь с нашего дивана наблюдал, как я бьюсь в рыданиях на полу. Виина увела детей в парк. Без меня. Хотя мне положено быть с ними.
— Даже этого сделать я не имею права!
— Прямо сейчас? В эту самую минуту, в среду, в три часа пополудни? — уточнил Джейкоб. — Нет, не имеете.
— Ну почему я такая никчемная?
— Вы не никчемная. Вы в шоке, Мелани. Признаться, я и сам в шоке. Я представления не имел, что ваш сын… Мне очень жаль. Мелани, я обязан это сказать — очень жаль.
Мне хотелось услышать от него совсем другие слова. Пусть бы сказал, что не согласен с диагнозом. Подъехав к дому,
— Почему вы не возражаете против диагноза? — всхлипнула я. Джейкоб молчал. Я ждала ответа, а он не открывал рта. — Скажите, почему!
Он только головой качнул.
— Тогда скажите, что вы думали обо мне, пока не узнали правду о том, что творится с Дэниэлом?
Еще не поздно догнать Виину, они наверняка на детской площадке. Вот только где взять силы подняться с пола?
— Думал, вы перенервничали. Грешил на семейные неурядицы. На проблемы с мужем.
— Господи, мой муж!
Меня накрыл новый шквал неудержимых слез. Мы его переждали, Джейкоб и я. От рыданий болела грудная клетка, а на щеке лопнули мелкие сосуды. Я в зеркале увидела, когда ходила в туалет: уродливая дорожка из красноватых точек. Кто бы знал, что можно до такого дорыдаться?
— А что вы обо мне думаете теперь, когда знаете о Дэниэле?
— Вы скорбите. Вы переживаете тяжелую утрату.
— Но Дэниэл жив! — Я повторила слова Виины.
— И все же прежнего мальчика, каким вы его себе представляли, больше нет.
— И после этого вы зоветесь психоаналитиком?!
Я взвыла в голос, не помня себя, схватила с ковра кирпичики конструктора, чашку из-под кофе и швырнула через всю комнату. Чашка попала в каминную решетку и разлетелась вдребезги. Да как она посмела! В бешенстве я метнула туда же книгу, коробку фломастеров, очки. Поскольку очки остались целыми, я прекратила погром, замерла и перестала дышать. Сознательно. Уткнувшись лбом в колени, я не позволила себе ни единого глотка воздуха. Я тонула. И утонула бы, если бы не Джейкоб.
— Послушайте, Мелани… — начал он.
Много позже, все еще на полу, едва ли не касаясь щекой дурацких бананов, я прошептала:
— Что будет, если Дэниэл умрет? Что будет, Джейкоб?
Я повторяла вопрос снова и снова, на одном дыхании, без пауз. Просто дикость какая-то.
— Он не умрет. Он будет жить, и вы тоже, Мелани.
— А я хочу умереть! Но я не могу умереть. Потому что если я умру — кто ему поможет? Джейкоб, пожалуйста, выслушайте. Прошу, не уходите, не смотрите на часы…
— Я не смотрел на часы.
— Все равно. На всякий случай… вдруг захотите посмотреть… не смотрите! На часы, я имею в виду. Джейкоб, мне надо вам все объяснить. Когда рождается ребенок, у тебя возникает убежденность, что если ты умрешь, сердце малыша будет навсегда разбито. Ведь он еще совсем кроха, который и часа не может без тебя прожить, да и кто ему поможет, как не ты, если он, не дай бог, упадет. Правда, все мы так думаем?
Джейкоб кивнул, хотя вряд ли у него мелькала мысль о собственной смерти, когда его дети были маленькими. А когда дети выросли, и подавно. И вообще, по-моему, кроме меня, никто не думает о смерти. А мне довелось с ней столкнуться. Мама умирала по частям — врачи кромсали ее на куски. Мой возлюбленный, мой лучший друг однажды утром вылетел из седла на бетон массачусетского шоссе на скорости шестьдесят миль в час, потому что кто-то в джипе не потрудился повернуть голову.