Деньги
Шрифт:
Он лёг в постель и потушил электричество. Но сон не шёл к нему. Через два дня кончался его отпуск, и ему надо было явиться на службу. Но до службы ли теперь, когда обстоятельства так гнусно сложились?
Он два раза зажигал огонь и смотрел на часы. Сперва стрелки показывали три часа, потом половину пятого. На дворе стало светать, и сквозь тиковые шторы стали робко пробиваться первые утренние лучи. Потом он заснул беспокойным, тяжёлым сном.
В восемь часов он уже встал и велел подать себе кофе. Голова нудно, тяжело болела, было противно смотреть на солнце. Вместе с газетой,
«Милостивый государь, — писал он, — мне дали знать, что вы изволили прибыть из вашей отлучки, сегодня ночью. Полагаю, что далее тянуть наше дело нельзя. Сегодня до четырёх часов я жду на моей квартире вашего ответа. Потрудитесь принять мой вызов или я должен буду считать ваше поведение тем, чем и должно считать, — и тогда я приму уже меры более энергичные, но и более печальные для нас обоих».
Он выхватил клочок бумаги из стола и написал: «М. Г., я не уклоняюсь. Но мне было некогда. Я женился на m-lle Петропопуло. Если не успею сегодня дать вам желаемый вами ответ, то завтра, в двенадцать часов во всяком случае вы его получите. Вернее, всё покончим сегодня».
Он отправил записку и поехал в Долгоруковский переулок. Горничная сказала, что барыня в шесть часов ушла через улицу к одной актрисе, у которой всегда принимает, а барыня, что вчера приехала — спит. Анатолий сказал, что он к ней пойдёт, и прибавил, что он ей приходится мужем. Тогда горничная сказала: «извините» и представила ему пользоваться его правом.
Он вошёл в полутёмную от спущенных гардин комнату. На постели Саши, — куда чуть не насильно перевела хозяйка Лену, заснувшую на диване, — свернувшись в комочек, спала крепким сном его жена. Он на секунду остановился, потом сел к ней на кровать, тихонько поцеловал её плечо и провёл рукою по шелковистой густой косе. Она открыла глаза и испуганно на него посмотрела.
— Что вы? — воскликнула она, съёживаясь ещё больше. — Кто это?
— Не узнала? — спросил он, стараясь придать своему голосу ласковость. — Вставай, Леночка, надо нам ехать.
Она села на кровати.
— Опять?
— К твоим ехать. Они ждут. Одевайся скорей. Как будешь готова — так и едем.
Она охватила его шею руками и стала целовать.
— Милый, милый, — говорила она, — ну, как я рада, как рада!..
«Вот тоже радуется, как отец, — подумал Анатолий. — А чему, сама не знает».
Мысль о бухгалтере, как огромный шар, вертелась в его голове и делала его равнодушным ко всему остальному. Ему хотелось, однако, скорее, скорее разрешить все эти ужасные мучительные вопросы.
— Не могу же я при тебе вставать и одеваться, — ты уйди, милый, я живо… — щебетала жена.
Он вышел в приёмную, подошёл к окну. Окна выходили на узкий грязный двор, каких в Москве сколько угодно, даже в самых лучших домах. На дворе стояла пустая телега, и пегая рослая лошадь ела овёс из торбы, постоянно ею потряхивая и роняя зёрна себе под ноги. Десятка полтора голубей шныряло вокруг и подбирало неожиданную подачку. Анатолий
— Ни тестей, ни тёток, ни вызовов, — ничего такого у них нет… А впрочем, говорят, голуби дерутся из ревности.
Он сел у окна с газетой, которую не дочитал у себя в номере, и которая лежала здесь неразвёрнутой. Но в глазах рябило, он читать не мог. Из двери высунулась головка Лены, осмотрелась вокруг, как зверек, показавшийся из норы, увидела мужа, улыбнулась ему и сказала:
— Ты здесь? Милый, милый, милый!
— Одевайся, одевайся, — нетерпеливо сказал он. — Я тебе говорю, твои ждут тебя.
Головка опять скрылась. Послышался плеск воды и голос горничной. Время тянулось, голова болела всё сильнее, солнце светило всё ярче. Мысли путались, точно он был в бреду. В языке не было вкуса: он был какой-то шершавый. Анатолий подошёл к большому простеночному зеркалу и посмотрелся. Лицо жёлто, глаза ввалились и блестели.
— Хорош новобрачный, нечего сказать, — пробурчал он.
Глаза его перешли с зеркала на плюшевую полочку, где стоял в кожаной рамочке знакомый портрет. Анатолий подошёл поближе и взглянул попристальнее. Это было его изображение, когда он был гимназистом лет четырнадцати. Он стоял, опершись на какую-то урну, поставленную фотографом для украшения, и залихватски смотрел в сторону. В углу было написано: «Милой Саше от Анатолия».
«Как это было давно! — подумал он. — И какое глупое у меня было тогда лицо. Точно я собирался мир спасать. А вот всё-таки она держит меня в рамке, и рамка-то рубля четыре стоит, у Дациаро куплена. Вот и тётки здесь. Вот покойница, а вот и Вероника. Что за кислятина! Даже для «фотографии» не сумела себя подсластить хоть немножко».
Лена провозилась около часа. Она не привыкла одеваться наспех, и ей казалось, что она очень спешит. Она что-то заговорила о чае, но муж сказал, что она напьётся у своих, и велел ей надевать шляпку.
— Что ты какой неласковый? Ты сердишься на меня? — спросила она у него, точно прощения в чём просила.
— Нет, за что же я на тебя буду сердиться, — ответил он. — Но твой отец… Впрочем, ты сама увидишь… Он до того скуп…
— Да ведь у меня миллион? — наивно возразила она.
— Поди-ка, получи его, — сквозь зубы ответил он.
Они сели в коляску. Он велел извозчику ехать к Страстному монастырю. На повороте к Тверской он вдруг увидел ехавшего вниз двоюродного брата.
«Приехал! — подумал он. — Заметит или нет?»
Иван Михайлович заметил. Он остановил лошадь и замахал ему рукой.
— Это мой брат, — сказал Анатолий жене. — Подожди минуту.
Он вышел из экипажа. Лена с удивлением видела, как братья подошли друг к другу, но руки не подали. Они перекинулись несколькими фразами, затем Анатолий круто повернулся, подошёл к своему экипажу и велел ехать в Славянский Базар.
— Мне надо переговорить по одному делу с братом, — сказал он, и она заметила, как судорожно играет мускул на его щеке. — Ты напьёшься у меня в комнате чаю, а я пойду вниз, в ресторан, и мы переговорим, — это минут десять не больше.