День
Шрифт:
– Да, отлично – говорит он.
– Днем можно надеть вот это, а вечером – платье.
– Именно.
– А как ты думаешь, можно будет вечером надеть платье вместе с футболкой…
– Обсудим это позже. Сначала завтрак, наряды потом.
Вайолет послушно кивает, но отстраняется, когда Робби протягивает руку, чтобы снова погладить ее по голове. Этим поучением о смене дня и вечера он неявно, но порицал ее, и теперь она на него неявно, но злится. Вайолет, в нынешней ипостаси пятилетней, попадает порой в безвыходную ситуацию конфликта между
Натан опять уселся на кровать, расставив ноги, во что-то там играет на айфоне. Про наряд сестры он все верно сказал. Но в свои десять научился уже хладнокровно принимать маленькие победы.
По неведомой ему самому причине Робби считает Вайолет более постоянной, хоть она и на пять лет младше Натана. Натан, сколько Робби помнится, всегда казался отчасти посторонним: его любят, ему рады, но он тут до поры до времени, пока не скроется в своем отдельном будущем, тогда как Вайолет часть этой семьи навсегда.
– Завтракать пора, дружище, – говорит Робби.
Безуспешно пытаясь вытащить их наконец из спальни, Робби задается вопросом: не подавлял ли он Вайолет, побуждая ее следовать основополагающему закону моды? И не должен ли удостовериться, что Натан понимает: “истеричка”, пожалуй, слово не самое подходящее в обществе его друзей-пятиклассников? Кто знал, кто мог предвидеть – в тот давний вечер, когда за ужином Изабель впервые накрыла ладонью пустой винный бокал, сообщая таким образом о своей беременности, – что Робби, Дэн и Изабель, все трое, вступают в новую жизнь, где любовь смешается с изнеможением и вечными сомнениями, не совершит ли (а точнее, когда совершит) один из них роковую ошибку, которую дети перенесут потом в наступающий век.
И в то же время Робби нравится воображать, как лет в шестьдесят он пойдет куда-нибудь выпить с Натаном (явившись из того места, в котором окажется к тому времени) и они будут ломать копья в спорах о политике (“Натан, вся мировая история вокруг денег вертится, неужто ты еще не понял”?). Или как он поможет Вайолет выбрать платье на выпускной (“Примеришь, может, вон то, без пояса”?). Уже сама мысль о таком вот будущем (“Дядя Робби, мы записали тебя на пилатес, тебе нужна растяжка”) – спасательный трос: хватайся и следуй прямо к горизонту. Эта-то мысль и поднимает его с постели, если выдастся скверное утро.
Натан покидает спальню первым, с видом человека, согласного, так уж и быть, на уступки. Он позавтракает, без проблем, и в школу сходит – что угодно, лишь бы Робби отстал, хотя в завтраке Натан не нуждается (кормится протеиновыми батончиками), а учителя его – сплошь кретины. Но он сделает Робби одолжение.
А Вайолет копается – все не может расстаться с принцессиным платьем.
– Ну что, не будешь есть за обедом рыбные палочки? – спрашивает Робби.
В ответ получает резкий, досадливый взгляд и прекрасно понимает Вайолет. Чему радоваться, если каждое утро он проверяет меню школьного обеда и запрещает ей есть слишком жирное
– У тебя большое сердце, – говорит Робби, – как и у меня. Такие уж мы с тобой необыкновенные.
– Это нечестно.
– Нам нужно следить за своими сердцами. А то перестанут умещаться внутри.
– Потому что мне досталось от тебя гипносердие.
– Гипертония. Это у нас семейное. И лучше бы, конечно, мы с тобой были похожи в чем-нибудь другом.
– Съем кусочек рыбной палочки.
– Но только один. А теперь идем.
В последний раз взглянув на платье – радужный ворох на полу, – она соглашается наконец идти завтракать.
Еще одна утренняя миссия выполнена. Но помимо домашних обязанностей у него есть теперь и другая – постить картинки от имени друга, недавно зачатого и рожденного онлайн пару месяцев назад, после того как Робби расстался с Оливером.
Когда Робби заходит в ванную, Изабель там красит глаза.
– А постучать?
– Думал, тут нет никого. Это что, “Шанель”?
– Да, купила впопыхах. Хочешь попробовать?
– Давай.
Они стоят вместе у зеркала, напротив своих отражений. Мазнув кисточкой для теней по левому веку, Робби глядит на себя критически. Оттенок дымчатый, но слегка, телесный, чувственный. Вы сногсшибательно гипнотичны и совсем не легкомысленны. Розовый – это не про вас.
– Эта квартира в Вашингтон-Хайтс кажется подходящей, – говорит Робби. – Не скажут ведь “с видом на реку”, если нет никакого вида, а?
– Все они такими кажутся.
– Да уж, никто не упомянет, что вид еще и на мусорные баки на задворках кафешки или что спальня – в подвале.
– И все же это странно – поселить Натана в отдельной комнате наверху, тебе не кажется?
– Это именно что комната наверху, ставшая квартирой чисто случайно. Пробовала когда-нибудь готовить на той кухне?
– Мы перекроем там газ.
– А дверь на улицу запрете. И никакой псих не проберется внутрь.
– Что-то слишком много тебе приходится меня успокаивать.
– Затем я и здесь. В том числе.
– Ты должен был бы съезжаться с Оливером.
– Ему это скажи.
– Все мужики сволочи.
– Кроме нас с Дэном.
– Дэн тоже сволочь.
– Ты это не всерьез.
– Что ты говоришь ему насчет так называемого камбэка?
– Ну… одобряю. Что мне еще ему сказать?
– Мм…
– А ты говоришь с ним об этом?
– Нет. Не говорю.
О “камбэке” Дэна Изабель с Робби одного мнения. Между ними нет секретов (или так они считают), но есть молчаливое единодушие по некоторым вопросам, в основном касающимся Дэна. Он надеется вновь разжечь утраченную славу тех времен, когда играл на разогреве у никому не известных групп. И выпустил единственный альбом, так и не проданный, – вот отправная точка для камбэка.
– Я-то думал, женатые люди всё обсуждают, – говорит Робби.