Шрифт:
Нина Катерли
День рождения
– Мама! Да перестань, наконец, сосать воротник! И поднимись, я отодвину кресло!
Надежда Кирилловна начинает вставать. Она крепко упирается в подлокотники, и на руках сразу вспухают толстые синие вены. Теперь ухватиться за край стола, выпрямить спину. Ну, вот и все. Дочь Наталья двигает кресло в угол, смахивает с него невидимые крошки, оправляет на старухе платье.
– Все уже измято!
– ворчит она.
– Ничего нельзя надеть!
Старуха топчется, держась за стол, и тяжело дышит. Дочь Наталья
– Мне не нравится это платье!
– вдруг громко произносит старуха. Носить такое платье - дурной тон. Дай мне мой пеньюар!
– Мама! Прекрати свои капризы! Придут гости, нельзя тебе - в грязном халате.
Дочь ходит по комнате широкими шагами и все что-то стряхивает, передвигает, а Надежда Кирилловна водит за ней глазами.
"Какая она некрасивая. И... старая...
– с удивлением думает Надежда Кирилловна.
– Я не была такой в юности. Сколько ей лет? Я родила ее... в пятнадцатом году?"
– Сколько тебе лет?
– спрашивает старуха.
– О господи!
– Наталья ударяет тряпкой по блестящему боку ужасного нового буфета.
– Хоть ради дня рождения - помолчи!
Старуха недовольно жует губами.
"Да-а... День рождения... Сегодня - мой день рождения. Из-за этого все. Это дурно сшитое платье. Кухаркино платье! И уборка. И коробка на столе. Коробку принес утром сосед, а Наталья сразу отобрала".
Старуха опять пытается встать.
– Ну, что еще?! Чего тебе не сидится?
– кричит Наталья.
– Мой шоколад...
– бормочет старуха, но тихо, чтобы дочь не услышала, и снова опускается в кресло. Она устала.
Наталья обводит глазами комнату, кладет тряпку и снимает передник.
– Ничего не трогай, - хмуро говорит она матери, - я - за хлебом. Где моя сумка?
Сумка стоит за старухиным креслом. Старуха протягивает руку, нащупывает застежку "молнию" и двигает ее взад-вперед. Потом смотрит на сумку и тихо смеется.
"Молния" похожа на Натальин рот - вот что! Если Наталья злится, она, когда говорит, так же не до конца разжимает губы, только сбоку. Старуха чуть-чуть приоткрывает застежку.
– Что же ты молчишь? Я ищу, а она молчит. Играет! О боже мой!
Старуха испуганно задергивает "молнию", складывает руки на животе и зажмуривает глаза, будто спит. Но на самом деле она видит из-под век, как дочь берет из ящика письменного стола кошелек, как шагает к двери своей некрасивой походкой.
"Совершенно невоспитанна. Не умеет себя держать, оттого и женихов нет", - думает старуха.
– Натали!
– зовет она, но дочь исчезает за дверью.
"Почему не взяли ей хорошую гувернантку? Какой она была, маленькая? Не помню! Ничего не помню".
Память - как плотный, липкий ком: только ухватишь какую-то ниточку, потянешь, а та, точно резиновая, вырвется, и нет ее. Старухе кажется, что Наталья всегда была такой, как сегодня, - высокой, костистой, старой и злой. Многие годы исчезли там, внутри плотного серого кома. Там Натальино детство и юность, там -
"Но ведь я - не такая? В этой комнате, среди уродливой мебели, которую так любит Наталья, я - не такая. Почему?"
Старуха морщит лоб, медленно думает, шевелит на коленях опухшими пальцами.
Петелино. Дом на холме. Два пруда - большой и маленький. В маленьком вода покрыта ряской, там живут головастики. Их можно ловить сачком. Вечером в саду очень темно и пахнет маттиолой. Она некрасивая - мелкие крестообразные лиловые цветочки. Рояль на террасе и мамин голос. И Муся, сестра, красавица. На гимназическом балу Муся всегда в первой паре...
Старуха опять начинает возиться в своем кресле, боком выползает из него и - от стола к книжной полке, от полки - к спинке стула, от стула... Вот он, шкаф. Висят друг за другом в затылок одинаковые безвкусные Натальины платья. Старуха сдвигает их в угол. Не здесь. На полках - стопки белья, какие-то свертки. Коробки нигде нет. Руки дрожат. Стопки клонятся набок, рушатся. Где же коробка?
– Выбросила. Она могла, - шепчет старуха и начинает вытаскивать вороха одежды. Обеими руками. С полки - на пол. И еще на пол! А нижнюю полку не достать. Она пытается опуститься на корточки, ноги не слушаются, и старуха грузно садится перед шкафом среди смятого белья. Коробка! Никуда она не делась! Письма лежат, аккуратно перевязанные ленточкой. Эти - от Сержа. Как их много! Дерзкий мальчишка! Вообразил, будто... ну да бог с ним... От Анастасии. Анастасия умерла. А это - от Муси, все остальные - от Муси.
Старуха разворачивает письмо и читает. Очки ей не нужны, она прекрасно видит до сих пор. Она читает внимательно, несколько раз возвращается к началу, смеется чему-то, потом становится грустной, опускает письмо и долго сидит неподвижно...
– Нет! Я с ума сойду! Это просто невыносимо!
– в голосе Натальи слезы.
– На двадцать минут вышла - и на тебе!
По полу в беспорядке раскиданы ее рубашки, кофточки, полотенца. Мебель сдвинута. Посреди комнаты опрокинутый стул. Матери в кресле нет. Она сидит, согнувшись, у письменного стола и что-то пишет, даже не обернулась на Натальин крик. Наталья идет к столу.
"...Не печалься, родная моя Мусенька, - читает она, - все минует. Ведь ты еще так молода. В университет примут тебя непременно, верь мне. Желаю тебе, дружок, всего..." Карандаш падает и катится по столу. Старуха роняет голову на грудь.
Серый плотный ком вдруг начал пухнуть, раздулся и треснул посередине. И сразу в раскрывшуюся трещину хлынул день, синий и яркий, заблестели стекла террасы, полезли пахучие ветки, горько пахли и тыкались в лицо мокрые грозди черемухи, а щель делалась все шире, открыла дорогу к часовне и дальше, к лугу, за которым холмы, поросшие сизым лесом, а за холмами и вовсе неизвестно что, и это прекрасно, потому что сегодня мне исполнилось семь лет, и все еще впереди будет - и за холмы пойдем с Мусей ягоды искать, и в Петербург зимой поедем, а там - елка.