День последний
Шрифт:
Сыбо присосался к ней. Потом, осушив ее всю, кинул вокруг мрачный взгляд, словно ища кого-то.
— Где послушник Лука? Позовете его! Пусть и он будет тут.
— В малиннике валяется, — сказал один разбойник, вытирая волосатой рукой сальные губы. Потом крикнул: — Эй, Лука, вставай, а то головней запущу!
И он в самом деле протянул было руку к дымившемуся у его ног обгорелому суку.
— Не кидай полена, Халахойда, — возразил Батул.— Коли он спит, ты ему голову размозжишь, как орех. Да вот он уж подымается.
Сквозь
— Вставай, барсук! — приказал Батул.
— Зачем?
— Огрей его поленом, Халахойда!
Лохматый еще помедлил, но, увидя, что тот, кого назвали Халахойдой, готовится исполнить приказание, проворно вскочил на ноги, отряхивая свою старую рясу от листьев и репья. Глаза его глядели недружелюбно из-под нависших бровей.
— Я сводил вас в Парорию, и оставьте меня в покое, — сказал он со злостью.
— Водил в Парорию, в эту чертову дыру, да что мы там нашли? — проворчал кто-то.
— Пошли в рубашке, вернулись голы, — мрачно прибавил другой.
Но рыжебородый опять перекричал всех:
— Это сообщник ихний, братцы. Ведь он с ними жил, перед тем как здесь с Амирали поселиться!
Разбойники повскакали с мест и с дикими, злобными криками, сжав кулаки, окружили послушника. Только Батул и Халахойда остались лежать у костра, не вмешиваясь в общую свару; показывая острые белые зубы, они то подуськивали товарищей, то бросали какое-нибудь замечание в защиту окруженного со всех сторон послушника.
Только Сыбо словно забыл о Луке; он сидел на поваленном дереве, время от времени покачивая склоненной на грудь головой. Седые свалявшиеся волосы его как-то сиротливо белели над сутулыми плечами и сухой стариковской шеей со вздутыми жилами. Казалось, годы отяготели над ним, и вместе с ними над душой его отяготела какая-то тревожная, но в то же время благотворная мысль.
Вдруг над лесом послышался отдаленный волнообразный шум; долгий вздох пробежал по вершинам деревьев; их ветви и темные, погруженные в. полудрему листья затрепетали. В воздухе запахло зеленью и деревом, несколько молодых веток упали в костер и, скорчившись, будто живые, быстро прогорели синим огнем. Потом вздох затих, так же быстро и незаметно, как возник, и в лесу снова воцарилось сонное молчание.
Этот вздох словно пробудил старого разбойника; он встал и, покачиваясь, принялся что-то искать у себя за пазухой, причем дважды поднял глаза кверху. На небе, будто рассыпанные по темному одеялу мелкие печеные кукурузные зерна, белели звезды.
Растолкав товарищей, Сыбо подошел к побледневшему послушнику и встал между ним и разбойниками. Поглядел на бледное, но дерзкое лицо Луки.
— Оставьте его! — промолвил старый хусар 2 и, не глядя на дружину, махнул рукой.
Потом, словно торопясь закончить какое-то уже начатое дело, медленно, торжественно, но слегка запинаясь, обратился к послушнику со словами:
—
Не изменяя враждебного выражения лица, глядя на Сыбо тем же упорным и дерзким взглядом, каким раньше глядел на остальных разбойников, послушник пробормотал:
— Оставь меня в покое!
Но Сыбо подошел к нему вплотную и, схватив его за полу рясы, продолжал с тем же напряженным вниманием, словно боясь что-нибудь забыть или упустить:
— Нет, не надо так. Коли я тебя спрашиваю, значит душа моя знать хочет. Поговори со мной, поучи меня!
— Я сам темный. Ступай к Амирали: он больше меня знает.
— К Амирали? К этому злому старику? Нет, братец Лука. Да и что я пойму у него? Ведь он два слова по-болгарски скажет, а десять по-гречески.
— Ну так в Парорию к Григорию.
И злобно, насмешливо добавил:
— Пойди, пойди туда. То монахам животы углями прижигал, денег требовал, а теперь, что такое грех, спрашиваешь? Ты такой же тать и нечестивец, как все они.
Между разбойниками, слушавшими разговор Сыбо с монахом разинув рот, послышался глухой ропот, а Батуд крикнул:
— Молчи, церковное помело, а не то Халахойда со Стратимиром сейчас тебя вздернут... Шевелись, Халахойда! Выбери-ка покрепче сук для этого красавца, Стра-тимир!
Названные в самом деле встали и подошли к той группе, где находились Лука и Сыбо. Стратимир даже протянул руку к одной толстой березе.
Сыбо, словно не слыша этих речей, каким-то смешным хриплым голосом закричал, размахивая руками:
— Исповедаться хочу, братья! Покаяться! Грех на душе у меня. И правда это: нечестивцы мы, тати ночные. Что на пария напали? Он правильно говорит!
Порывисто наклонившись над старым разбойником, Лука поглядел на него удивленно, с недоверчивой улыбкой.
— Ты пьян, — прошептал он.
Вдруг Сыбо, задрожав, тяжелым мешком упал на колени — не перед Лукой или Стратимиром, а перед каким-то далеким, невидимым призраком. Голосом все более тонким и хриплым. как будто не имея сил выразить все, что было у него на сердце, он воскликнул:
— Обидели мы старца, братья, Григория этого самого! Нарочно подослал нас проклятый Амирали мучить его, ограбить. Просветил меня старый человек, и я ...
Но разбойник с рассеченной бровью не дал ему докончить; он накинулся на него и стал трясти его за плечи, свирепо крича:
— А-а, Григорий, Григорий? Где ты его видел? Где нашел? Куда деньги девал, которые у него отнял? Значит, ты и нас обманул, старый пес!
— Тоже верно, братья, — задыхаясь, пролепетал Сыбо, став на колени перед Батулом. — И про это скажу. И все, что взял, вам отдам. Отпусти меня, Батул: я всю подноготную расскажу, — все, все ...