День последней капли

Амстердам Арина

Иногда мне кажется, что так больше жить нельзя. Наверное, многих порой посещает подобное чувство. Однако меня почему-то всегда именно в обществе Лу. Я могу на полном серьезе лежать с ней в постели или завтракать – и составлять в голове прощальную речь, ту, что скажу при расставании. Речь, в которой не будет лазеек для воссоединения. Речь, которая поставит между нами стену из бетона и битого стекла. Наши отношения, определенно, развиваются: вчера я поймала себя на том, что сочиняю речь, которую скажу на ее похоронах.

Еще одно действующее лицо. Последнее поступление.

Ники.

Николь Фридман. Врач-стоматолог. Хороший специалист. В Голландии хороший стоматолог такая же редкость,

как полезные ископаемые, поэтому к ней всегда очередь. Говорят, у нее золотые руки. Зарплата соответствующая, и потому она прекрасно живет в старинном воонбооте, плавучем домике, в то время как я снимаю свой спичечный коробок. Я обожаю свою квартиру, но, конечно, жизнь на лодке не может не вызывать зависти. По папиным словам, родители Николь переехали в Амстердам из Гааги, города, при упоминании которого у меня всегда мурашки. Сам город невероятно красивый, особенно, в мае, но все равно – не люблю. Я не так далека от политики, как может показаться. Просто никогда не высказываюсь на эту тему. Мамина школа.

Если говорить беспристрастно, то у Николь серо-голубоватые глаза. Если пристрастно, то они ведьминские, прозрачные, почти лишенные цвета, с черным ободком, темными ресницами и отражают свет. Даже не отражают, а как будто преумножают. От ее взгляда веет неоном, сказками братьев Гримм, пустотой небытия. Они как окна с того света. Кажется, если в них заглянуть, то увидишь жуткие сцены из «Летучего голландца» Йоса Стеллинга. Ну, там, где герой, сунутый головой в кипяток, вынырнул с совсем белыми, обваренными глазами. У нее русые волосы, короткие, с длинноватой челкой, из-под которой так удобно испытующе взирать на людей. Приподняв подбородок, чтобы сразу было видно, кто тут совершенно неотразим.

У нее прямая осанка и красивые руки. Ей не дашь больше, чем мне, но она на шесть лет старше. У нее несколько выдающийся вперед носогубный треугольник и несколько выступают передние зубы. Не слишком большие, но как-то сразу выделяются на лице. Еще у нее клыки – это третий по счету зуб – выдвинуты вперед. Я раньше думала, что это искусная работа ее коллеги, придавшего ее рту стилистическое единообразие с глазами. Папа сказал, нет, это от природы. В средние века ее бы сожгли на костре, это точно. Кто-то из маминых предков. Ники говорит с акцентом на шипящих, видела уже весь мир, растит сына и живет с ним одна. Не считая женщин, которые периодически живут с ней, а потом исчезают. Нет, она их не убивает, конечно. Просто расстается. Она не привязывается к людям. Про это я тоже, естественно, знаю от отца.

Ну и еще: мой папа высоко ценит ее как профессионала и человека тонкой душевной организации. Они – давние друзья.

Еще у меня есть две весьма близкие подруги Лакшми и Мадо, их тоже стоило бы описать, но…

Потом когда-нибудь. Литературный труд не для меня. Спасибо за внимание, дорогой дневник, вернусь к тебе лет через пятнадцать».

С этими словами Женька Дягилев-Аудендейк поднялась с ковра, на котором лежала в течение полуторачасовой писательской карьеры, посмотрела на часы и пошла в гости к отцу.

Наверно, читать чужие записки нехорошо, но они очень помогли в создании этой книги. Женька хотела написать ее сама, но так и не дописала, да и вряд ли она знает то, что знаю я. В подробном описании самых близких меня, как видите, нет. В истории я тоже не встречаюсь. Я автор и это мое единственное появление. Какая разница, кто я, если мне хочется просто-напросто рассказать историю, где меня нет. Просто я знаю, как всё было и если вам интересно – я начну.

Женька приходит в папин кабинет в большой клинике, чтоб поделиться «я начала

писать автобиографию в Живом Журнале». Осторожно и тихо она проскальзывает в узкую щель едва приоткрытой двери. Ей всего-то и надо, что побыть с ним. В последнее время он так редко бывает свободен: научная работа, которую он возглавил в прошлом декабре, совершенно изъяла его из семьи. Женька приходит к нему в клинику, иногда вырывается между делами, чтоб только повидаться, окунуться в атмосферу тайного сообщничества. Пусть молчит, сосредоточенно листая документы и оставляя тонко отточенным карандашом замечания на полях, пусть смотрит в экран компьютера или беседует с коллегой. Ей достаточно просто побыть рядом. Мама относится к папиной занятости нормально. Очередной отпуск, как и все предыдущие, они проведут вместе – чего еще желать. Женька в этот раз поедет тоже, она решила отдохнуть в мае, чтоб им хоть раз в жизни всем вместе собраться у бабушки.

А сейчас они с папой просто побудут вдвоем, прежде чем она отправится на работу.

Но нет, не в этот раз: папа не один. Гостья не оборачивается, но Женька узнает ее со спины. Как не узнать, уже несколько дней Женька ходит сама не своя и даже завела дневник. Женька вписала туда всех близких, но Лакшми и Мадо лишь обозначила, а едва знакомой мефроу Фридман отвела полторы страницы. Женька боится мефроу Фридман. Мефроу Фридман стоматолог, и визита к ней не избежать.

Но все по порядку. Они познакомились совсем недавно.

***

Это случилось несколькими днями ранее.

В последнее время доктор Аудендейк ходил какой-то задумчивый, на вопросы отвечал мало, суховато и то и дело невпопад. Потом вдруг начинал улыбаться каким-то своим мыслям, потом хмурился, снимал очки, протирал одно стекло, надевал обратно, снимал, протирал второе и снова надевал. Рисовал на полях женские головки, отдаленно напоминающие ангелов эпохи Ренессанса – и пьяного Андре Хазеса. Наконец он понял, что все расчеты ни к чему не ведут, что в вопросах жизнеустройства он тот еще тюха, и что настала пора решительных действий. После этого он несколько раз переложил бумаги на рабочем столе, поправил галстук, отчитал себя за неуклюжесть в простых, казалось бы, жизненных вопросах, указал себе на некоего доктора Ульмана, так умело ведущего парусник своей семейной жизни – и пошел, как он мысленно выразился «на таран».

Итак, неспешно, как ему казалось, пройдясь по Регулирсграхт, он вошел в привычную дверь с табличкой «стоматолог Николь Фридман» и смущенно встал у двери.

Неловко обойдя его, миловидная пациентка в белом платье с красными горохами, выпорхнула в дверь, и доктор Аудендейк подумал, будет ли она так порхать, когда отойдет анестезия. Вероятно, не будет, или не совсем так.

– Привет! – сказала стоматолог Фридман, и доктор Аудендейк отчего-то чуть не вынырнул вслед за красными горохами, но врач велела: – Проходи!

Кабинет был залит солнцем, посреди него на вертящемся табурете сидела Ники, вся в белом, среди предметов белейшей белизны на белом фоне.

Он сказал «Знаешь, мне неловко тебя об этом просить, но, видишь ли, я волнуюсь за Женины зубы. Она панически боится стоматологов, и это не может не сказаться на состоянии ее эмали». Как видите, ничего интересного он не сказал, но доктор Фридман почувствовала себя крайне неуютно.

Она неопределенно хмыкнула и внезапно ощутила острое желание закурить. Она почти никогда не делала этого со школьных лет, но тут бы совсем не помешало. Сомнений не было: за предисловием последует просьба. Доктор Фридман взяла ручку, повертела и положила ровненько на край стола. Потом нагнулась и переложила поближе к центру. Было очевидно – визита Женьки ей не избежать. А как не хотелось, кто бы только знал!